Пепел и знамёна - Дмитрий

вступила в союз против Наполеона. Шли бои в Саксонии, перемирие сменилось новой кампанией, к коалиции присоединилась Австрия. Данциг оставался в кольце, но судьбу гарнизона решали армии далеко от его стен.

Тем временем 4–7 октября по русскому календарю, 16–19-го по европейскому, под Лейпцигом сошлись сотни тысяч людей. Битва народов закончилась поражением Наполеона. Михаил в эти дни стоял в затопленной траншее и спорил с интендантским чиновником о выдаче сухих шинелей.

Великий перелом войны дошёл до них слухом через недели.

— Победили? — спросил Мазаев.

Он вернулся после комиссии в инвалидном качестве при обозе: без руки в строй не годился, но окончательное направление домой затягивалось. Лицо осунулось, пустой рукав был аккуратно подколот.

— Союзники победили, — ответил Михаил.

— Тогда крепость сдастся?

— Не сразу.

— Почему?

— Стены новости не читают.

Гарнизон действительно держался. Осаждённые надеялись на изменение войны, торговались за условия, совершали вылазки. Снаружи продолжали погибать от пуль, болезней и сырости.

Лагерная горячка пришла в роту в ноябре.

Сначала слёг один солдат, затем пятеро. Высокая температура, сыпь, помутнение сознания. Руднев разделял больных, требовал кипятить бельё, бороться со вшами и не использовать общие кружки. Медицинских знаний не хватало, но порядок снижал распространение.

Щеглов заболел последним.

Два дня он скрывал жар. На третьем упал во время развода.

Михаил принял ротные обязанности как старший из унтер-офицеров, пока официально назначили исполняющего. Днём проверял посты и ведомости, ночью сидел у фельдфебеля.

— Не смотри, как жена, — пробормотал Щеглов в лихорадке.

— Жена бы ушла.

— Умная.

Иногда он не узнавал людей. Звал давно умерших товарищей, командовал строем под Аустерлицем, требовал вернуть знамёна. Михаил впервые услышал, насколько глубоко тот носил старый разгром.

На четвёртую ночь Щеглов пришёл в себя.

— Рота?

— На местах.

— Ведомость?

— Сведена.

— Котёл?

— Горбунов не украл.

— Значит, плохо проверил.

Даже Руднев улыбнулся.

Утром фельдфебелю стало хуже. Михаил хотел дать кровь. Мысль уже не была случайной: нож, вена, несколько капель или кружка. Симбионт мог передаться и спасти человека.

Он вывел Руднева за дверь.

— Попробуем.

— Нет.

— Он умрёт.

— Возможно.

— Тогда терять нечего.

— Есть что. Мы можем сделать его мучения хуже, заразить всех или убить тебя.

— Моя кровь восстанавливается.

— Ты не знаешь цену передачи.

— Он согласится.

— Сейчас он согласится стать лошадью, если пообещать прохладу.

Михаил сжал кулаки.

— Вы бы отказались на его месте?

— Не знаю. Поэтому моё правило защищает и от меня.

Они вернулись.

Щеглов умер вечером.

Перед концом он снова был в сознании. Попросил Михаила наклониться.

— Людей не жалей.

— Что?

— Жалость слабит. Береги.

Это различие стало последним уроком.

Кондрата Яковлевича похоронили за лагерем вместе с другими умершими. На могиле поставили простой крест, имя вырезал Тимофей.

Роту принял временный фельдфебель из другой. Михаил продолжал исполнять большую часть работы, потому что знал людей и книги.

Через неделю подписали условия капитуляции Данцига. Споры о порядке выхода гарнизона продолжались, бумаги ходили между сторонами. Окончательно крепость передали союзникам в начале января 1814 года по новому счёту.

Французские войска выходили из города колоннами. Многие были истощены, но сохраняли порядок. Михаил смотрел на них и вспоминал Тильзит: вчерашний враг становился пленным, когда-нибудь снова станет врагом или союзником.

Сам Данциг пах дымом, сыростью и тесной жизнью. Жители выглядывали из окон, оценивали победителей. Солдаты ожидали богатых складов, однако имущество требовалось охранять и учитывать.

— Год стояли, теперь смотреть нельзя, — жаловался Тимофей.

— Можешь смотреть на стены.

— Насмотрелся.

В январском приказе Михаила утвердили фельдфебелем роты. Представление опиралось на выслугу, грамотность, Знак отличия, опыт управления и фактическое исполнение обязанностей во время болезни Щеглова.

Арсеньев сообщил решение без торжества.

— Кондрат Яковлевич тебя готовил.

— Знаю.

— Не подражай ему во всём.

— В чём не надо?

— Он считал, что рота обязана бояться фельдфебеля.

— А вы?

— Рота обязана бояться последствий.

Повышение дало Михаилу больше жалованья, отдельное место в солдатской и право разговаривать с ротным командиром по делам без промежуточного начальника. Одновременно он отвечал за строевое состояние, имущество, дисциплину и людей.

Первым приказом Михаил проверил списки больных.

Вторым — вернул Горбунову две лишние копейки, ошибочно удержанные с артели.

— Щеглов бы не вернул, — сказал артельщик.

— Вернул бы.

— Тогда ты уже подражаешь.

К весне полк вошёл в состав резервной армии, размещённой в герцогстве Варшавском. Главные силы шли дальше на запад, а азовцы получили службу по квартирам, охране и подготовке пополнения.

Михаил не увидел Парижа.

Тем временем 19 марта по старому стилю, 31-го по новому, русские и союзные войска вступили во французскую столицу. Наполеон вскоре отрёкся. Александр I принимал в Париже приветствия, офицеры гуляли по бульварам, газеты писали о завершении великой эпохи.

В польском городке фельдфебель Андреев разбирал жалобу на постой: хозяин требовал плату за разбитое окно, солдаты утверждали, что стекло треснуло до них.

— Вот и победа, — сказал Михаил.

Руднев понял и засмеялся.

Постой после походов становился отдельной политикой. В некоторых местах власти старались заменять натуральное размещение выплатами или распределять квартирные деньги, чтобы не разорять хозяев прямой повинностью. На практике не хватало то денег, то помещений, то ясных правил. Рота всё равно оказывалась в домах, только между солдатом и печью появлялось больше расписок.

Михаил ввёл журнал повреждений: староста и квартирьер осматривали дом до размещения, отмечали разбитые окна, сломанные лавки, состояние печи. После ухода спорить стало легче.

— Ты всё хочешь записать, — сказал Арсеньев.

— Бумага помнит дольше.

— Кто научил?

— Старый солдат.

Бессонов не писал. За годы от него не пришло ни одной вести. Возможно, он не дошёл, не нашёл грамотного человека или просто не видел причины сообщать полку, что снова стал крестьянином.

Михаил продолжал хранить красную ленту.

В герцогстве Варшавском Тимофей наконец встретил Марилю.

Она приехала не одна, а с братом и письмом от местного священника. За годы переписки девушка стала женщиной, Лавров — потрёпанным солдатом. Они увидели друг друга у ротной квартиры и несколько мгновений молчали.

— Это она? — спросил Рябов.

— Тихо, — ответил Михаил.

Мариля подошла и ударила Тимофея по груди.

— Десять лет.

— Я писал.

— Писать легче.

После этого обняла.

Разрешение на брак нижнего чина требовало начальственного согласия и возможности содержать семью. Михаил как фельдфебель составил прошение, Арсеньев поддержал. Тимофей имел хорошую репутацию, немного накопленных денег и надежду получить мастерскую работу при части.

Венчались скромно. Рота подарила медный котелок, две простыни и козу, которую Горбунов раздобыл неизвестным путём.

— Казённая? — спросил Михаил.

— Коза не может быть казённой. Она государя не признаёт.

Семейная жизнь при полку оставалась трудной. Мариля поселилась поблизости, шила и стирала, помогала больным. Заражать или посвящать её было не во что: