Пепел и знамёна - Дмитрий

Лекарь наблюдал за молодой женщиной с профессиональным интересом.

— Хорошее здоровье.

— Не смотрите так, — сказал Михаил.

— Как?

— Будто выбираете пациента.

— После твоего рассказа я на всех так смотрю.

Врач старел быстрее, чем Михаил был готов признать. К 1814 году Алексею Матвеевичу исполнилось около пятидесяти трёх. Он держался прямо, но после переходов растирал колени, надевал очки для письма, уставал от операций.

— Если симбионт передаётся, — однажды сказал он, — я хороший кандидат.

— Вы сами запретили.

— Поэтому и говорю не как врач, а как стареющий человек.

— Боитесь смерти?

— Боюсь стать бесполезным раньше неё.

Михаил вспомнил правило, которое они ещё не сформулировали: предлагать шанс не тому, кто хочет жить вечно, а тому, кому обычная жизнь почти ничего не оставила.

— Пока вы полезнее всех нас.

— Слабое утешение.

Они продолжили наблюдения.

К концу 1814 года тело Михаила почти завершило заметную перестройку основы. Рост остановился возле ста девяноста сантиметров. Ноги стали равными, позвоночник постепенно выправлялся, хотя старая привычка держать плечо ниже сохранялась. Рубец Эйлау побледнел, но не исчез. Нос оставался кривым, родинка на щеке — едва заметной.

Руднев считал, что процесс перешёл к «мелким исправлениям».

— Сколько ещё? — спросил Михаил.

— По твоей скорости — годы.

— Уже одиннадцать прошло.

— Человеческому телу этого много. Неизвестному существу — кто знает.

— Может, оно только начинает.

Мысль не понравилась обоим.

В марте 1815 года пришла ошеломляющая новость: Наполеон покинул Эльбу и вернулся во Францию. Мир, ради которого столько людей копали землю у Данцига, оказался короче гарнизонной зимы.

Резервную армию снова приводили в готовность. Проверяли оружие, считали патроны, ждали движения. Михаил собирал роту уже как фельдфебель.

— Ты говорил, война закончилась, — напомнил Руднев.

— Эта часть в школе называлась «Сто дней».

— И чем кончится?

— Наполеона разобьют. Кажется, у Ватерлоо. Его сошлют далеко, на остров в океане.

— Когда?

— Летом.

Врач записал.

Тем временем 6 июня по старому стилю, 18-го по новому, союзная армия Веллингтона и пруссаки Блюхера разгромили Наполеона при Ватерлоо. Азовский полк снова не участвовал в решающем сражении. Известие пришло позднее, подтвердив ещё один школьный заголовок Михаила.

Руднев открыл старую запись о Париже.

— Теперь верю окончательно.

— Поздно. Больших предсказаний почти не осталось.

— Осталась Россия.

Михаил знал слова «декабристы», «Николай Первый», «Крымская война», «отмена крепостного права». Дат и деталей хватало на несколько предупреждений, но не на управление будущим.

— Чем дальше, тем хуже моя память.

— Запиши сейчас.

— А если тетрадь найдут?

— Сделаем шифр.

В течение осени они составляли осторожный перечень. Без категорических формулировок, без имён, в которых Михаил сомневался. Несколько листов Руднев спрятал в двойное дно лекарского ящика. Эти заметки могли стать оружием, спасением или доказательством безумия.

Тогда же появился первый настоящий путь на восток.

Алексей Матвеевич получил письмо от бывшего товарища по медицинскому училищу, служившего в ведомстве, связанном с Сибирской линией. В 1815 году военное управление за Уралом перестраивали: формировался Отдельный Сибирский корпус со штабом в Омске, требовались опытные лекари, писари, строевые кадры для гарнизонных и линейных команд.

Письмо не содержало готового назначения. В нём предлагали подать просьбу о переводе и обещали поддержать её при наличии хорошей характеристики.

Руднев принёс лист Михаилу.

— Омск, — прочёл фельдфебель.

— Дальше Тобольска ты карту знаешь?

— Плохо. Там в моё время большие города.

— Наверное, в твоём времени они везде.

— Не везде.

Алексей Матвеевич указал на вторую часть письма. Для опытного нижнего чина с наградой и грамотностью могла найтись вакансия в кадре одной из команд. Перевод из полка не гарантировали. Понадобились бы рапорт, согласие начальства и терпение.

— Почему я? — спросил Михаил.

— Потому что один не поеду.

— Вы решили?

— Нет. Предлагаю решить вместе.

Сибирь означала расстояние от людей, которые знали лицо Михаила десять лет. Там легче было начать новую документальную историю, когда возраст перестанет совпадать с внешностью. На Алтае существовали горные заводы, рудники, медики, инженеры и огромные пространства — всё, что однажды могло понадобиться общине.

До общины оставались десятилетия. Пока у них были только тайна, тетрадь и неизвестная вероятность передачи.

— Там холодно, — сказал Руднев.

— В России зимой холодно.

— Это уже сбывалось.

Михаил перечитал письмо.

— Тимофей не поедет.

— У него Мариля.

— Именно.

Мысль о расставании оказалась тяжелее Сибири.

Лавров выслушал новость вечером. Мариля сидела рядом и штопала рубаху.

— Далеко? — спросил он.

— Очень.

— Насовсем?

— Служба не бывает насовсем. Только дольше, чем думаешь.

Тимофей посмотрел на жену.

— Я останусь.

— Знаю.

— Ты сердит?

— Нет.

— Врёшь.

— Немного.

Они обнялись осторожнее, чем после Георгия. За одиннадцать лет Тимофей стал первым человеком, которому Михаил доверял без расчёта, хотя главной тайны так и не открыл.

— Руднева береги, — сказал Лавров.

— Он думает, что бережёт меня.

— Пусть думает. Старшим полезно.

Мариля подарила Михаилу маленький мешочек с сушёной травой.

— От простуды.

Он не простужался, но взял.

Арсеньев поддержал просьбу о переводе. Командир полка, полковник Иван Иванович Рейх, потребовал объяснить, зачем отпускать награждённого фельдфебеля в далёкую команду.

— Желаю продолжить службу на Сибирской линии, ваше высокоблагородие, — ответил Михаил.

— Разве здесь плохо?

— Нет, здесь хорошо.

— Тогда зачем?

Безопасная причина нашлась в собственной биографии.

— Дома нет. После срока хочу получить место и осесть там, где служил.

Это звучало разумно. Отставные солдаты действительно нередко оставались возле последнего места службы; окраинам нужны были люди. До конца двадцатипятилетнего срока Михаилу оставалось ещё много лет, но готовить будущее заранее не запрещалось.

— Лекарь тебя подговорил?

— Решили вместе.

Майор посмотрел характеристику, знак на груди и список кампаний.

— Я не обещаю.

— Прошу только направить рапорт.

— Направлю.

Имперская машина приняла ещё один лист.

В декабре 1815 года пришло предварительное согласие: при подтверждении вакансий Руднева могли направить в распоряжение нового корпуса; кандидатуру фельдфебеля Андреева предписывалось рассмотреть для одной из строевых команд. Это не был приказ о выступлении, но дорога стала официальной возможностью.

Михаил собрал вещи.

Их оказалось мало: две рубахи, бельё, запасные портянки, иглы, ложка, оловянная чернильница Руднева, красная лента Бессонова, письма и наградной крест. На дне узла лежал маленький кусок обгоревшего дерева.

Он достал щепку.

Две зарубки отмечали рост Гришутки, ребёнка погибшего в пожаре. Двенадцать лет дерево прошло вместе с Михаилом через Моравию, Пруссию, Финляндию, Швецию, Россию и Данциг. Пепел одной семьи оказался прочнее многих знамён.

Руднев вошёл без стука.

— Что это?

— Дверной косяк.

— Из той деревни?

— Да.

— Ты никогда не говорил.

— Не спрашивали.

Лекарь взял щепку, рассмотрел зарубки и вернул.

— Значит, не всё в тебе из будущего.

— Большая часть — нет.

За окном шёл снег. На плацу молодые солдаты учились держать строй, ругался