Пепел и знамёна - Дмитрий

Солдатам разъясняли: жителей не обижать, без платы ничего не брать, жалобы не давать. Затем квартирная ведомость помещала двенадцать человек в дом, где жила семья из пяти душ.

Михаил старался делить тяготы. Хозяину оставляли лучшую комнату, солдаты спали плотнее, дрова заготавливали сами. За молоко и рыбу артель платила мелкой монетой либо работой.

— Ты им дом строишь, что ли? — спросил Горбунов, наблюдая, как ефрейтор чинит изгородь.

— Мы её сломали.

— Не мы. Лошадь.

— Наша.

— Казённая.

— Объясни это хозяину.

Артельщик подумал и пошёл искать гвозди.

Зимой Бессонов наконец получил отставку. Бумага пришла в пакете вместе с другими распоряжениями и едва не затерялась. Щеглов прочёл её дважды, будто не верил, что армия способна отпустить человека.

Старому солдату полагалось вернуть казённые вещи, получить расчёт и свидетельство. На практике шинель была заплатана его собственным сукном, ранец пережил несколько переделок, а часть выдачи существовала только в ведомости. Горбунов и писарь три дня сводили дебет с человеческой жизнью.

— За ремень хотят удержать, — сообщил Бессонов.

— Какой?

— Потерянный в девяносто девятом.

— Почему сейчас?

— Раньше я не уходил.

Михаил вмешался. Нашёл старую отметку о замене ремня после похода, доказал, что износ был признан служебным, и избавил товарища от вычета. Победа составила несколько копеек, но Бессонов принял её серьёзнее медали.

— Умеешь воевать с бумагой, — сказал он.

— Бумага не стреляет.

— Зато помнит дольше.

Перед уходом артель устроила ужин. Старик сидел у огня в гражданском армяке, купленном всем отделением. Без мундира он выглядел не свободнее, а меньше, словно армия забрала вместе с сукном часть роста.

— Куда пойдёшь? — спросил Тимофей.

— Сначала в Петербургскую сторону, потом как получится. С отставным свидетельством должны пропускать.

— Денег хватит?

— Если пешком, хватит на весь свет.

— До деревни далеко.

— Я двадцать лет к ней спиной ходил. Теперь хоть лицом.

Бессонов раздал имущество: нож — Рябову, огниво — Тимофею, старую ложку — Горбунову. Михаилу достался кусок красной ленты, когда-то снятой с чужого ранца.

— Зачем?

— Чтобы помнил.

— Я и так.

— Все так говорят, пока не забудут.

Утром старик вышел на дорогу. Полк не строили, музыка не играла. Несколько человек проводили его до поворота. Бессонов поднял руку и исчез между елями.

Михаил долго смотрел вслед. Отставка товарища напомнила, что двадцатипятилетняя служба всё же имеет конец. Для него самого он приходился на 1829 год, если бумаги признают 1804-й началом срока и закон не изменится.

В прежней жизни двадцать пять лет были большей частью сознательного существования. Здесь — условием возвращения из армии.

Тем временем 1 января 1810 года по старому стилю Александр I учредил Государственный совет. В Петербурге высшие сановники собирались обсуждать законы и приводить управление империей к порядку. Далеко от столицы полковой писарь два месяца пытался добиться новой формы ведомости, потому что старая была отменена, а образец новой не прислали.

— Государственная машина, — подумал Михаил.

Память подбросила образ автомобиля, двигатель которого он никогда не умел чинить. Сравнение оказалось точным: все слышали шум, но устройство знали немногие.

Весной прибыло пополнение.

Новобранцы отличались от тех, с кем Михаил сам пришёл шесть лет назад, только лицами. Их так же стригли, измеряли, распределяли по ротам; так же учили различать левую и правую ногу; так же выдавали форму, которая редко подходила с первого раза. Одни боялись начальства, другие пытались казаться бывалыми, третий тип считал, что сможет спрятаться.

Щеглов передал Андрееву пятнадцать человек.

— Сделай солдат.

— Из всех?

— Десять хватит. Остальных жизнь доделает.

Михаил начал не с ружейных приёмов. Показал, как укладывать ранец, сушить портянки, проверять ноги после перехода и не пить воду рядом с коновязью. Затем объяснил артельный котёл: сколько вычитают, кто хранит деньги, почему чужая ложка может стоить драки.

— Нас стрелять научат? — спросил долговязый рекрут Савелий Котов.

— Научат.

— А это зачем?

— Большинство дней ты не стреляешь. Зато ешь и ходишь каждый.

Котов запомнил. Другой, Егор Мазаев, не запоминал ничего, зато обладал сильными руками и обижался на повторение. На третий день он перепутал порядок заряжания и чуть не оставил шомпол в стволе.

Михаил остановил упражнение.

— Если выстрелишь так, шомпол полетит во врага.

— Значит, убью.

— А потом останешься без ружья.

— Почему?

— Потому что следующий патрон не протолкнёшь головой.

Солдаты засмеялись. Мазаев покраснел, но больше шомпол не забывал.

Насилие Михаил применял только там, где ошибка угрожала другим. Однажды рекрут направил заряженное ружьё вдоль строя. Ефрейтор выбил ствол вверх и ударил виновного ладонью по лицу.

— Почему? — крикнул тот.

— Мог убить любого в строю. Второй раз будешь отвечать перед ротой.

Больше подобного не случалось.

Старослужащие посмеивались над объяснениями, но начали присылать к Михаилу трудных новичков. Он не обладал педагогическим даром; просто помнил, как беспомощно чувствовал себя сам, когда каждое правило сообщали через ругань. Человеку легче подчиняться, если он понимает цель.

Офицеры заметили результаты. Командир роты Арсеньев однажды присутствовал на стрельбе и спросил, почему люди Андреева чаще попадают в мишень.

— Не боятся спуска, ваше благородие.

— Все боятся.

— Эти знают, когда выстрелит.

Михаил показал, как выбрать холостой ход курка, упереть приклад и не дёргать всем телом. Объяснение было несовершенным для гладкоствольного ружья, но давало пользу.

На учениях ставили щиты на разных дистанциях — ближе, дальше, иногда до ста с лишним саженей. Издалека оружие превращало меткость в лотерею, зато залп строя имел смысл. Михаил разделял два навыка: быстро зарядить в линии и спокойно выстрелить по видимой цели.

— Егеря так делают, — заметил Арсеньев.

— У них можно учиться.

— Мушкетёру положено учиться у устава.

— В уставе есть против?

Офицер посмотрел на него с удивлением, затем усмехнулся.

— Опасный вопрос. Продолжай.

Летом Андреева произвели в младшие унтер-офицеры. Указание пришло без церемонии: фамилия появилась в приказе, к обязанностям добавились новые, жалованье выросло не настолько, чтобы это заметил котёл.

Щеглов объяснил положение:

— Теперь отвечаешь за людей официально.

— До сих пор отвечал неофициально.

— Прежде за ошибку били тебя. Теперь сначала их, потом тебя.

— Рост.

— Служебный.

Михаил получил нашивки и место, где требовалось сохранять дистанцию между рядовыми и начальством. Он всё ещё ел из артельного котла, спал рядом с Тимофеем, шутил с Горбуновым, но при строе должен был говорить другим голосом.

Власть начиналась с интонации.

Тело тоже продолжало работу. Рукава новой шинели снова оказались коротки. Копылов ругался, распуская запас ткани.

— Ты расти когда перестанешь?

— Уже перестал.

— В прошлом году то же говорил.

— Спина выпрямляется.

— Скоро у тебя ноги из рукавов полезут от этой спины.

Рост приблизился к ста девяноста сантиметрам. Однако прямым Михаил не