Чудовища на Полынной улице - Софа Вернер

через второй – в самое теплое место, где можно ходить голым. Я уложила его возле очага и стала растирать его ноги и руки. Вскоре его конечности согрелись, и он пришел в себя. Он сказал тихо:

– У тебя глаза золотые. Или нет, прозрачные.

– Что ты говоришь? – спросила я, наклоняясь к его лицу. Мне казалось, что он бредит.

– Твои глаза, – простонал он, – они раньше были черные.

Я отвернулась. Мне казалось это глупостью.

Довольно скоро он отогрелся и сел возле огня. Шерсть его встала дыбом. Он смотрел на меня, но в его глазах больше не было желания. В них поселилось что-то новое. Он сказал:

– Можешь не ходить ко мне.

Он встал, вышел из яранги и ушел в зимник людей-псов. Там спали они на полу, как настоящие собаки, переплетясь и вповалку, и грели друг друга своими шкурами.

Утром один из людей-псов подошел к нам с двумя гарпунами, полными рыбы, и сказал, что это плата за постой, на который мы их пустили, но сейчас они уходят. Отец удивился:

– Но буря еще бушует, куда вы пойдете? Смотрите, как летит злой снег с гор, слушайте, как воют ветра над долиной.

Люди-псы посмотрели на меня. Я пошла мурашками от их немигающих взглядов.

– Она чудовище, твоя дочь, Ангута, не заставляй нас оставаться рядом с чудовищем.

– Нет, – сказал отец. – Это не чудовище, это моя дочь. Я ее знаю – и я ей верю. Ступайте прочь и больше не бормочите чушь своими длинными языками, которые только и годятся, чтобы лаять, а не говорить.

Слова были злы, но вожак людей-псов не оскорбился. Он сказал вкрадчиво и с непонятным состраданием:

– Твоей семье лучше идти с нами, оставив ее одну на берегу. А еще лучше – вывезти ее на середину моря и выбросить в воду, вот только на это ты вряд ли решишься, пока не станет слишком поздно. Но это единственный способ избавиться от того, чем она стала, – другого нет.

Он повернулся и пошел прочь, и остальные пошли за ним.

Черный человек-пес смотрел на меня с тоской и страхом. Он, кажется, хотел что-то сказать, но не решался. Я отвела от него глаза, а потом все-таки взглянула им вслед: немного отходя от нашего лагеря, они опускались на четыре конечности и проворно бежали прочь, словно настоящие псы.

Отец долго стоял молча, а потом с силой плюнул им вслед. После этого мы вернулись домой и зажили обычной жизнью.

Мы делали все как всегда. Мы ловили рыбу и пасли оленей, а когда они съели все, что было в области, мы снялись с места. В один из погожих дней мы отправились на дневной перегон прочь. Там было далековато до воды, но место подходило для стада: под снегом укрылся большой запас мха. Братья с утра брали лодку, ставили ее на сани и ехали на собаках за рыбой, а возвращались к самому вечеру. Две мои невестки, одновременно ставшие женами братьев, так же одновременно и забеременели и теперь были огромны, как два сугроба.

Почему человек-пес не позвал меня с собой? А я бы пошла?

Я тяготилась жизнью в семье. Что-то не давало мне покоя. Наверно, стоило выйти за сына того соседа, с которым мы ели кита. Ну подумаешь, что еще не дорос, через год был бы мне впору.

Беременные невестки родили с разницей в два дня. Старшая обошлась легко и просто, а вот с младшей были проблемы. Она стала горяча, как пламя, металась по шкурам и выла, точно собака. Через день впала в забытье, через еще один – умерла. Отец и братья пришли, чтобы убить вслед за ней ее ребенка: без матери он все равно не выжил бы. Но когда они подняли полог, увидели, как старшая сестра держит обоих детей на руках.

– Я родила близнецов, – сказала она, прижимая к груди второго. – Вы видели все, я родила двойню, и я их смогу выкормить.

– Не выкормишь, – сказал отец так, будто очень четко это знал. – Двоих – зимой – не выкормишь. И этого погубишь, и того.

– Выкормлю, – упрямо ответила она. – Оставьте мне второго.

– Оставляй, если хочешь. Но ты не выкормишь.

Мы отвезли покойную невестку подальше от нашей стоянки и похоронили, завалив ее камнями. Мы проделали все то же самое, что делали, когда умерла мать. А старшая невестка стала кормить двоих.

Этот случай тронул меня, но не так сильно, как я ожидала. Другая вещь занимала меня. Мне снились сны. В них мне являлись не рыба, не олени, не белая гладь снежной земли, не черная гладь моря. Мне снилось то, чего я прежде не могла себе представить.

В одном сне я шла по обжигающей желтой земле. Она сыпалась под моими ногами, и я откуда-то знала, что это называется песок. В горле моем пересохло, и мне очень хотелось пить. Я никогда не испытывала такой жажды. Я шла, пошатываясь, вперед – там, вдалеке, виднелось что-то темное и зеленое, непохожее на песок. Я шла, а надо мною плыла белая рыба, и солнечные лучи проходили сквозь нее и еще сильнее нагревали мое тело. Сон заканчивался тем, что я в беспамятстве падала.

Мы снова перекочевали. Зима стояла в зените, и найти ягель под снегом стало тяжело даже опытным оленям нашего стада. Мы забили двух слабых и устроили пир. Но пир этот был невеселый: казалось, нам не хватит мяса, чтобы дожить до лета. Наутро пали еще двое. Не все наши собаки пережили зиму. Но мне не было дела до этого: я спала и видела сны.

В другом сне я была где-то среди людей. Я стояла возле каменного подсвечника, в углу. На мне было длинное алое платье с вырезами, сквозь которое проглядывали кружева рубашки. Звучала музыка, певучая и веселая. Десять человек играли ее на неизвестных мне инструментах. В круг вышли несколько мужчин – ну и странная у них мода! – и женщин и стали танцевать друг вокруг друга. А я все рассматривала мое платье. Зачем же эти вырезы? В них будет задувать ветер. Но мне не было холодно. Видимо, тут не бывает холодно и можно носить так? Мои пальцы побежали по рукаву. Я понимала, как такое сшить, но какая же тонкая работа! А кружево моей рубашки, что проглядывало под платьем? Да как они это делали?

Время шло. Отец был прав, пусть и не хотел быть правым: один из детей невестки захирел и умер. Мы его похоронили. У нее