Чудовища на Полынной улице - Софа Вернер

Отец приподнялся и приблизился ко мне. Я искала его взгляда, но он смотрел на меня так, как смотрят мертвые, – не видя. Или это я была уже мертва для него. Я спросила его:

– Что ты хочешь делать, отец?

Он вздрогнул, словно от пощечины. По его лицу прошла судорога, губы искривились, и я неожиданно поняла, что он хотел молча совершить задуманное. Но теперь ему придется говорить. И он сказал, глядя сквозь меня:

– И шаман, и вождь людей-псов сошлись в том, что человек, съевший рыбу-солнце, так или иначе становится чудовищем. Надежды на спасение нет. Поэтому прости меня, если можешь. Я лишь делаю то, что должен.

С этими словами он наконец посмотрел на меня. Глаза у него были прозрачные и отчаянные. В них стояли слезы, потому что он любил меня. Эти слезы застывали, и казалось, будто зрачки его покрыты ледяной коркой. Это было единственное, что я заметила, когда он резко схватил меня, поднял и бросил в воду рядом с лодкой.

Каким-то чудом я сумела ухватиться за борт – сначала одной рукой, потом другой. Ледяная вода обступила, обхватила, выжимая из меня хриплые вдохи, и я чувствовала, что сейчас одежда, сшитая из шкур, намокнет и утащит меня на дно. Пальцы свело от напряжения, и ужасное предчувствие захлестнуло меня: им больше не суждено разогнуться.

Я взмолилась:

– Помилуй меня. Вытащи меня из глубины. Не губи свою единственную дочь. Ночь кончилась, сумерки кончаются тоже, скоро рассвет. Неужели Седна не увидит рассвета, убитая своим отцом Ангутой?

Отец лихорадочно шарил по дну лодки. Я попыталась подтянуться и поняла, что сделать это сама не смогу. Я не думала, что он ответит, но он ответил:

– Тогда ты убьешь всех нас. Ладно бы я – я умер бы за тебя с охотой, дитя, – но ты убьешь и братьев, и невестку, и мачеху, и младенца. Твой голод нельзя утолить. Ты будешь это отрицать? Ты загрызешь нас в ночи, а потом всех наших соседей и весь род людской. Я любил мою Седну, но не то чудовище, которое заняло ее место. Скажешь нам, что тебя можно не бояться и ты не убьешь никого?

– Убью, – щурясь, спокойно ответила я. – Я теперь знаю, что ты не оставишь меня жить, но видишь – я честна с тобой. Но разве я виновата в том, кем стала, о отец? Я всего лишь хотела знать, и знания эти отравили меня, лишили покоя и сделали меня чудовищем. Что же, мне теперь умирать из-за этого?

Отец нашарил что-то в глубине лодки. Он поднял на меня глаза и сказал:

– Прощай, Седна.

Он резко замахнулся правой рукой – в ней был нож, широкий охотничий нож. И этим подлым ножом отец ударил меня по пальцам, отчаянно цеплявшимся за борт.

Он был силен, мой отец, – он перерубил их все одним-единственным ударом.

Я пошла ко дну и все смотрела, смотрела вверх, надеясь увидеть последний рассвет, прежде чем черные холодные воды поглотят меня навсегда.

Но мне не суждено было застать его.

Я видела только, как надо мною плывут десять пальцев, похожие на маленьких белых рыб. Кровь с них смыла вода.

Я смотрела наверх столько, сколько могла.

А потом я умерла.

Я была всегда. Я вечно буду. Голову мою венчает тяжелая корона из китовых костей. На шее моей – ожерелье из черепов. У меня рыбий хвост и рыбьи же глаза.

В ночи, когда моя тень поднимается на поверхность, она так велика, что затмевает звезды и луну. В такие ночи собаки скулят, а дети жмутся ближе к матерям. В такие ночи мужчины садятся у входа в ярангу и точат гарпуны, готовые дать отпор всему, что пройдет через дверь, но сами выходить не торопятся.

Меня чтут. По весне мне режут оленя и всю его кровь выпускают в океан. Когда кто-то плывет в лодке, я снизу поддерживаю его. Но иногда я вижу, что этому человеку суждено умереть, и тогда я глубоко вздыхаю. От моего дыхания образуются ветра, которые волнуют море и топят лодки. Люди умирают так, как когда-то умерла я: в агонии и отчаянии, задыхаясь в ледяной воде. Я ловлю их тела, я оплетаю их водорослями, а после силой раскрываю их глаза. Целый год они лежат на дне морском и глядят вверх, как когда-то глядела мертвая я. Через год я отпускаю их и сажаю на спину большого черного кита. Кит этот плывет через все моря и океаны и достигает земли, в которой нет снега, холода и смерти. Там пасутся бесконечные оленьи стада, что подбегают к людям по первому зову. Там мертвые находят покой.

Души погибших на земле тоже попадают ко мне, но только когда какая-либо кость станет полностью белой. Живые знают об этом и поэтому всегда отсекают у мертвецов мизинец левой руки – тот самый палец, который я отгрызла у своего отца Ангуты. Живые обдирают плоть с пальца и обнажают кость, и тогда я прихожу за телом.

Я всегда жалею людей – и живых и мертвых. Я знаю, как им трудно. Слишком занятая своим горем, я не знала этого, пока была человеком сама. Но когда я опустилась на дно, я долго смотрела на их жизнь, и горевала их бедами, и радовалась их счастьем.

Десять лет я, убитая отцом, лежала на дне, и отрубленные пальцы мои покоились на моей груди. Кровь моя вытекла, и ее заменила ледяная морская вода. Я знала все, что будет, и все, что было, но теперь это меня не терзало. В конце концов я все поняла.

Тогда отрубленные пальцы мои ожили и превратились в тюленей. Я оттолкнулась от дна, я плыла выше, все выше, и наконец преодолела границу воды и воздуха, и вырвалась наверх. То был единственный раз, когда я смогла подняться из глубин, после того как умерла.

Я поднялась, высокая, словно гора, и видела, как от голода страдают люди, потому что год был неурожайный и рыба ушла в глубину, а на оленей напал мор.

Я видела мою семью, моих братьев, моего отца – уже старого, седого и слепого. Узловатыми пальцами он лепил из снега фигурки для внуков и грелся, сидя на солнце. Братья были уже совсем взрослые, в том возрасте, в каком был отец, когда убил меня. Они голодали. Я видела это. А еще я видела людей-псов. Их из пяти осталось только