Чудовища на Полынной улице - Софа Вернер

остался второй. Я не знала, который умер: ее или сестрин. Никто не знал, никто не спрашивал, потому что спрашивать было нельзя. Это была злая зима, но все зимы рано или поздно заканчиваются.

Но даже это меня не тронуло, ведь у меня были мои сны.

В третьем сне мне казалось, что я иду по базару. На мне белая струящаяся туника, а в ушах крупные серьги. В городе тепло, но еще не жарко. В руках я несла корзинку и складывала туда покупки. Я брала персики, золотые, наполненные солнцем, с такой тонкой кожурой, что она отходила от одного прикосновения пальца. Я облизывала их. Сок тек по подбородку и шее, я вытирала его белой тканью. Я брала хлеб. Он – дышащий, пышущий жаром, с каким-то невероятным запахом – волновал и дразнил меня больше всего. Но потом пришел черед засахаренных фруктов, и я плакала, клянусь, я плакала, пока они таяли на моем языке. Я не хотела просыпаться. Мне наливали красное вино – и я сперва кашляла от него, а потом смеялась. Я желала остаться в этом сне навсегда. Я запомнила все: тунику, персики, хлеб, вино. И запомню еще больше. Мне подали очищенный апельсин, и я вонзила в него зубы, дрожа от предвкушения и содрогаясь всем телом.

Я проснулась, чувствуя, как мой рот наполнился слюной.

Почему я родилась здесь? В этом глухом краю, где красной бывает только кровь, но никак не платье? В месте, где нет не то что хлеба – самой мечты о нем? Здесь, в конце мира, где только холод и смерть?

За что это мне?

Я так не хочу.

Я не хочу.

Время шло, и крепла моя решимость. Я сказала отцу:

– Я не хочу здесь больше жить.

Сначала он не понял меня и спросил:

– Думаешь, нам стоит опять перекочевать? Куда? К белой горе?

– Нет, нет, – сказала я. – Я хочу жить там, где растут высокие кусты – представь ягель величиной в человеческий рост. Я хочу жить там, где плоды растут на этих кустах и их можно есть. Я хочу жить там, где тепло и морская вода горяча. Если мы пойдем в сторону солнца, рано или поздно мы придем в эти земли, я знаю. Если мы будем идти достаточно долго…

– Мой дед ходил на юг. Давно. – Повисла пауза, но я терпеливо ждала, и он продолжил: – Он и несколько его братьев. Но там тоже жили люди. Дед и его братья выбрали себе невест там, но оказалось, что местным мужчинам это не понравилось, и назад дед вернулся один. Мир не благ здесь, но в другом месте он тоже не благ, Седна.

– Мне все равно, – сказала я. – Если вы не пойдете со мной, я уйду одна. Я не могу больше видеть это все. Я больше не могу здесь жить.

Отец промолчал. Он не дал никакого ответа, но в его глазах я прочла сомнение. И поняла: он будет долго думать и надеяться, что я забуду, но, если придется решать, он все-таки останется. Он не видел высоких деревьев и золотых плодов в своих снах. Он не мог мне поверить.

Умнее было бы дождаться весны, а то и лета, но меня вело что-то, что не позволяло мне все обдумать. Что-то, что было сильнее меня, – оно вошло в мой дух и мою кровь, когда я вонзила зубы в тело прозрачной рыбы.

Я выбрала легкие сани и двух оленей. Это были общие олени. В стаде нашлись бы и сильнее, и быстрее, но то отцовские или братьины, поэтому я не стала брать их. Однажды утром я встала раньше всех, запрягла их и, захватив суму с вяленой рыбой, отправилась в путь. Первое время мы ехали быстро, я подгоняла их, опасаясь преследования. Но потом мы перешли на шаг. Я дремала, держа в руках поводья.

Я пропустила начало бури. Я была всегда так внимательна, так осторожна, но в тот день почему-то не разглядела очевидного. Я поняла, что пришла беда, только когда метель обрушилась со всей своей злой силы. Я ничего не видела и правила оленями наугад, смутно надеясь достичь холма, который прежде заметила впереди, и у его изножья укрыться от ветра.

Но пурга оказалась быстрее и пала на меня со всей своей яростью. Некоторое время мы боролись, а потом все стало белым и страшным. Что-то кружилось, и ломалось, и переворачивалось.

Олени ревели, и ветер выл, и снег летел, и мне казалось, что там, в пурге, кто-то идет мне навстречу. Прозрачные рыбы плыли надо мною, и каждая светилась, как солнце. Кто может идти мне навстречу?

Мама, это моя мама, убитая сердцем кита и заваленная камнями.

– Мама, – сказала я, но никто не мог бы услышать, потому что снег бил мне прямо в лицо. А больше я ничего не сказала.

Очнулась я в яранге. Оказалось, что братья последовали за мной и нашли сразу после того, как прекратилась пурга. Они чудом отыскали меня.

Перевернувшиеся сани укрыли меня и торчали из-под снега. Братья разрыли и достали меня живой. Оба оленя погибли, а мне повезло. Братья примчали меня обратно в ярангу, где женщины растерли меня снегом. Все удивлялись, как я не умерла, а еще больше удивлялись, как я даже не отморозила пальцы. Я лежала возле огня и смотрела в потолок. По щекам текли ледяные слезы. Их утирали невестка и братья.

Говорили:

– Я слышала, что слезы холодные. Так пурга из человека выходит. Пусть плачет больше, будет здоровее.

Еще говорили:

– Что за безумие на тебя нашло?

За пропажу оленей и переломанные сани не винили.

Но они ошибались. Я не была безумна. После того как я отведала плоти прозрачной рыбы-солнца, я стала самая разумная в семье.

А плакала я потому, что поняла: мне никогда не увидеть зеленых лесов и горячего песка, не услышать песен чужих народов и не попробовать фруктов, брызжущих сладким соком, не вкусить теплого хлеба.

Я рождена среди этих снегов – здесь мне придется прожить всю мою жизнь, здесь же мне суждено умереть. Мысль эта давила на мои глаза изнутри и заставляла их лить бессмысленные холодные слезы, прозрачные, как плоть диковинной рыбы.

Через пару дней я встала, внешне все осталось таким же, как было. Только теперь я чувствовала такое горе, что внутри меня словно открылась черная бездна. Я не смотрела внутрь, но чувствовала ее при каждом движении. Я