Чудовища на Полынной улице - Софа Вернер

Оно требовало выхода, мое отчаяние. Знания, что дала мне рыба-солнце, принесли мне только горе.

Я теперь все время чувствовала голод. Я ела копченое мясо оленей, вяленую рыбу, жареных подстреленных зайцев. Я варила похлебку и не могла насытиться обычной порцией. Я незаметно раскапывала ягель и ела его – жадно припадая к земле, словно важенка. Я находила заначки, запасы, отложенные прозорливым отцом на случай голодного времени. Я ела, ела, ела.

Родичи сперва кормили меня, а после начали ворчать. Говорили друг другу:

– Что останется нам, если она все съест? Как нам кормить наших детей, собак и оленей? Как нам выжить самим? Из-за ее прожорливости нам всем грозит страшная голодная смерть.

Я слышала это и думала, что они правы. Но голод заглушал все. Одной ночью я убила любимого отцовского оленя, и пила его кровь, и ела его сырого.

Нашли меня утром, замаранную кровью, завернутую в его шкуру. Брат за руку вытащил меня и подвел к отцу. Ноги мои подгибались, я упала на снег и села прямо перед родичами.

Это был олень отца, его любимый олень, самый сильный из нашего стада, которое теперь разбрелось, разбежалось по окрестностям, потому что слышало предсмертный крик своего вожака. Отец спросил:

– Седна, что ты наделала? Что ты делаешь, Седна?

– Я хочу есть, – сказала я.

– Когда это началось, дочка? С людей-псов? Тот человек-пес тебя проклял?

Я не отвечала. Я принюхивалась к тому, что сейчас варилось в котелке в яранге. Отец положил тяжелую руку мне на голову и снова спросил:

– Как это началось?

Его рука отвлекла меня, и я, подумав, сказала:

– Я съела прозрачную рыбу, рыбу-солнце. Она была такая вкусная! Я ела ее сырой и пила сок, что у нее вместо крови. Хорошо бы поймать еще одну. Я бы хотела съесть ее еще раз.

Отец убрал руку. Некоторое время он стоял, глядя на меня. Я уже оправилась после ночи на улице. Я думала о том, что именно готовит моя невестка. Да, рыбу, конечно, вкусный рыбный бульон, а еще она туда побросала корешков. Она наварила много, но я съем это одна. Я опять голодна.

Я слышала, как отец сказал брату:

– Бери сани, самых быстрых оленей и отправляйся к замерзшему озеру-слезе. Там в это время года стоит семья Касарюка. Прошлым летом с ними жил старик-шаман, что рассказывал нам о рыбе-солнце, помнишь? Пусть он поведает, как вылечить твою сестру. Езжай быстрее и быстрее возвращайся, если хочешь спасти ее.

Брат проворно побежал к саням. Он торопился, потому что любил меня. Они все любили меня. Только я больше не обращала на это внимания.

Отец спросил меня:

– А люди-псы – они знали о том, что ты съела прозрачную рыбу?

– А ты дашь мне рыбную похлебку?

– Дам. Ответь мне.

– Целиком?

– Нет, это на всю семью. Целиком не дам.

– Дай тогда двойную порцию, и я отвечу.

– Хорошо.

– Ты обещал, отец! Да, люди-псы знали. Черный человек-пес помог мне ее поймать.

Тут я поднялась и пошла в ярангу. Запах дразнил меня, меня влекло к нему, но что-то заставило оглянуться на тех, кто стоял за спиной.

Отец смотрел мне вслед. Его глаза, обычно черные, сейчас казались какими-то голубыми. Так бывает от горя. Я так подумала, но тут же забыла эту мысль.

Брат вернулся через четыре дня. Они о чем-то говорили с отцом, возбужденно, напряженно, но тихо, чтобы я не заметила. Я заметила, но мне было все равно. Мне улыбнулась удача. Я поймала утром зайчиху, удивительно жирную для конца зимы. Мои мысли занимала она одна. Я свернула ей голову и прикопала ее в ста шагах от яранги. Мне теперь казалось, что собаки ее разроют и съедят вместо меня. Мне было не до ссоры отца и братьев.

Так прошла еще неделя. Голод мой только усиливался. Я убила собаку. Я ела снег и землю. Я грызла кожаные ремни. Я жевала шерсть. Только проснувшись, я начинала плакать ледяными слезами. Я была голодна, даже когда ела, и голод мой все усиливался. Ночами мне снилось, что я велика, как гора, стою по пояс в воде и отламываю огромные куски суши. Я съедаю их вместе с находящимися на них оленями, зайцами, песцами и людьми. Вместе с санками и ярангами. Я ем и ем, ем и ем, и в конце концов не остается ничего, только бескрайный океан.

Я проснулась ночью. В яранге не было еды. Мирно спала семья. Никакой еды. Что же мне делать? Я умру. Я не могу не есть. Я, не вставая, поползла к лежанкам. Вот невестка с младенцем. Наверно, выжил все-таки чужой ребенок, потому что она была молода, а на ее голове уже появились белые волосы. Так тоже бывает от горя.

Она и младенец как-то странно пахли. Как-то… непривычно. Больше как зайцы, чем как люди. Только вот шерсти на них нет. Это удобно, что шерсти нет.

Эта мысль напугала меня, я поскорее отвернулась и подползла к отцу. Он лежал ровно, только левая рука его, как лапа птицы, откинулась далеко за границы лежанки. Я устроилась рядом. Мне мерещилось, что рука его будто валялась отдельно. Она такая мягкая и тоже без шерсти. Она теплая, и на ней царапина. Кровь уже не сочится, но я же знаю, что там, под кожей, она пульсирует и течет.

В конце концов, рука отделена от отца. Как сложно этому противиться!

Не помня себя, я вцепилась зубами в его мизинец.

Я сидела на дне лодки и чувствовала на губах кровь своего отца. Он правил. Левая рука его была перевязана, а сверху он надел рукавицу. Работал он в основном правой. Я смогла отгрызть палец, прежде чем остальные очнулись и оттащили меня. Теперь мы куда-то плыли. Я не знала куда. В голове немного прояснилось. Мне было страшно, но больше не от того, что мы уплываем, а от того, что я сотворила. Мне было так страшно, даже голод отступил. Но я молчала. Я ничего не смела говорить, после того как в своем великом голоде сделала калекой собственного отца.

Отец не смотрел на меня. Я жалась к борту лодки. Наконец он отложил весло. Вокруг ничего не было, только черная вода. Птицы не летали над нами. Рыбы