Сердце зимы - Снежана Чехович

резким, дерзким. Как Дуглас. Только это вообще не про него. Завтра будет прощения просить, вот увидишь. — Ветер швырнул в лицо Дайане волосы, и она убрала их, подцепив пряди кончиками пальцев. — Ну да ладно, пошли они все в жопу. Подбросить?

Я согласилась. Но почему она вообще торчала на холоде? Судя по тому, что даже пиво пить перестала, за здоровьем она следила пристально. Похоже, она нацелена родить здорового ребёнка, если беременность подтвердится.

— Вы поссорились? — спросила я, пристёгиваясь. — С Дугласом.

— Нет. — Она помотала головой. — Просто мне так противно вдруг стало. Он извинился за то, что так со мной обошёлся. В любви клялся, ну я и согласилась попробовать начать всё сначала. А потом, когда ты ушла пописать, я поймала его на кухне и спросила: ну так что, говорю, отвезёшь меня в больницу? Сказала: хочу узнать, какие сроки и всё ли хорошо с ребёнком.

— И?

— И ты бы видела его лицо! — Дайана засмеялась. — Такая палитра паники. Я буквально видела по его глазам, как он лихорадочно пытается придумать отмазку. И так он меня этим разозлил, что я решила подстебнуть его. Говорю: а что насчёт свадьбы? Нужно успеть до того, как я растолстею. Клянусь, он выглядел так, будто хочет одновременно и ударить меня, и сквозь землю провалиться! Похоже, он решил, что я планирую избавиться от ребёнка, а я этого совершенно точно не планирую!

Дайана веселилась, но я видела, что она вот-вот расплачется. Наверное, она реально любила этого козла. Не понимаю, правда, за что. За лицо, как попка младенца, и мышцы? Всё то же самое было и у «безопасного» Тима. Ну, как минимум, мышцы.

— Почему не Тим?

Дайана искоса взглянула на меня и не ответила. Какое-то время мы ехали в тишине, а потом она всё-таки сказала:

— Тим скучный. Нет в нём… огонька, понимаешь? Он даже послать нормально не может. Ставлю десятку: как я уже говорила, будет извиняться. А Дуглас — он весь такой… как батарейка. Все его знают. И ему не нужно пытаться казаться крутым, он правда такой, сечёшь? — Дайана всё говорила, но я не перебивала. Понимала, что ей просто очень хочется выговориться. — Мы с ним так красиво смотримся... Мы же третий год встречаемся, ты знала? И нам всегда все говорили: вы идеальная пара. И он нравится моему отцу. Папа думает, что Дуглас — смелый и бойкий, что с таким я не пропаду по жизни. Смелый, прикинь? Бойкий-то — это да. Секс с ним — огонь. Но мне не с чем сравнивать, он у меня первый и единственный. А у тебя кто первым был?

— Тим и был.

Дайана уставилась на меня, едва не позабыв о дороге.

— В смысле? Это когда вы с ним успели?

— На Хэллоуин.

— Правда, что ли? Вот это поворот! И как тебе?

Вздохнув и натянув на ладони рукава куртки, я буркнула:

— Было скучно.

Дайана расхохоталась.

— Да уж, похоже, любовник из Тима так себе.

Припарковавшись возле моего дома, Дайана принялась сосредоточенно подкрашивать губы блеском, глядя в зеркало заднего вида. Я решила, что она хочет мне что-то сказать, поэтому выходить не торопилась — сидела себе и пялилась на окна нашего дома. В мамином кабинете горел свет, а вот в родительской спальне царила кромешная темень.

Наконец, не отвлекаясь от своего занятия, Дайана произнесла:

— Я записалась на понедельник.

— Ладно, — ответила я. — Поедем на такси? Вдруг тебя за рулём опять тошнить начнёт.

— Нет. Вдруг кто-нибудь из таксистов меня узнает? Это маленький город, Драйден. Меня и всю мою семью знает каждая собака.

— Ты просто зазвездилась.

— И это тоже. — Она усмехнулась. — Умеешь водить?

— Да, но прав у меня нет.

— Ничего, ты справишься.

Аппликатор с влажным чавканьем вошёл в тюбик. Дайана убрала блеск и открыла было рот, но я её перебила, предвосхитив очередной виток паранойи:

— Никому ни слова.

— Молодец. — Она хмыкнула. — Пока-пока.

Я вышла из машины и окунулась в холод позднего вечера. Куда подевалась былая враждебность Дайаны? Похоже, ей просто плохо. Настолько плохо, что даже в случайном человеке хочется видеть друга.

3. Дома я приняла душ, чтобы отмыться от оскорблений Тима, и пошла к себе. Смотреть на новенькое напольное зеркало во весь рост я избегала. Мама на радостях съездила в торговый центр и купила его, чтобы я могла репетировать. Теперь в моей комнате слишком много зеркал.

Распустив влажные после душа волосы и затянув потуже пояс махрового халата, я встала возле окна и поёжилась. У меня мёрзли руки, мёрзли ноги. Даже нос, когда я его потрогала, оказался ледяным.

Я боялась, что, оставшись одна, рухну в болезненную меланхолию, но меня охватило неожиданное облегчение. Тим оказался не таким уж хорошим парнем, а значит, я не сделала ничего дурного, отказавшись с ним встречаться. Как бы всё было, окажись на месте Тима кто-нибудь другой? Так же неприятно? Так же скучно? А может, дело не в парне, а во мне? Что, если я просто не способна на яркие эмоции — на страсть, на любовь? Что, если я просто не создана для таких вещей? Любовь — это ведь самоотдача, а мне, пустышке, отдавать нечего.

По ту сторону оконного стекла, в отбрасываемой домом тени, двигались балерины — отрабатывали экзерсис. Сетки, скрывающие их лица, мерцали в свете фонарей. На меня повеяло жутью — настолько нереальными выглядели эти вызолоченные тусклым уличным светом фигуры, эти смены позиций в полнейшей тишине. Опалило вспышкой панического страха: вдруг они меня увидят и нападут? Но минуты текли, я всё так же стояла у окна, а они всё так же выполняли упражнения — картинка, вырванная из книги и прилепленная поверх другой.

На периферии зрения я уловила движение рядом с собой, однако, обернувшись, никого не увидела. Пустая комната утопала в бархатной темноте. Я перевела взгляд обратно к окну — на своё тусклое, едва различимое отражение. Оно двоилось — совсем как тогда.

— Ты здесь? — спросила я шёпотом, чувствуя себя разговаривающей с отражением идиоткой

Ответом мне стало прикосновение — мягкое объятие со спины, дыхание над ухом. И — голос: густой, тягучий баритон, заполнивший меня до краёв:

— Да. Я здесь.

Не выдержав, я вновь обернулась — порывисто, стремясь увидеть его, поймать, но,