Сердце зимы - Снежана Чехович

— Но ты же жива, — заметил он.

— Но мне было больно!

— Это плохо?

— Чёрт побери, да!

Пришлось понизить голос, чтобы Дайана не услышала. Я нервно оглянулась, но она, кажется, ничего не заметила.

— Боль — просто инструмент, как фортепиано или скрипка. Ничего больше.

Астрей поднялся с банкетки и обошёл рояль. Я отпрянула, но он крепко схватил меня за руку и стремительно увлёк прочь от поляны, в темноту деревьев. Он шёл так уверенно, что мне даже не пришло в голову сопротивляться. Я лишь то и дело оборачивалась, всё ещё опасаясь оставлять Дайану одну.

— Забудь о ней, — сказал Астрей. — И прибавь шагу.

— Ты, блин, выше и ноги у тебя длиннее, — обиженно пробормотала я, — я не поспеваю за тобой.

Астрей бросил на меня через плечо насмешливый взгляд, и в этот момент он показался мне очень молодым — почти что подростком, который дразнил понравившуюся девчонку, потому что не умел по-другому.

Вскоре мы вышли к окружённому деревьями и занесённому снегом розарию. Здесь, в мягкой ночной темноте и в пронизывающем холоде цвели розы: багряные, ярко-красные, жёлтые, розовые, белые, пурпурные, кремовые, сине-голубые и чёрные.

— Ого, — выдохнула я и высвободила руку, чтобы подойти поближе. — Живые цветы? Здесь?..

— Почему нет.

— Потому что розы — очень прихотливые цветы, — ответила я, — и не цветут в мороз.

— Зимние розы — цветут.

Розарий показался мне огромным. Цветы обвивали ажурные арки и высившиеся над нашими головами перголы, росли хаотично разбросанными кустами, обступали кованые скамьи, обрамляли мраморные статуи. Какие-то розы почти стелились по промёрзшей земле, а какие-то высились тёмно-зелёными плетьми. Бутоны покрывал иней — вился по краям лепестков, прятался в недрах сердцевины, вгрызался в цветоложе, — но всё же они были напитаны жизнью.

— Отсюда та красная роза?

— Конечно. — Астрей остановился рядом со мной и взял в ладонь один из бутонов. Аромат ладана, исходящий от Астрея, смешивался с густым, сладким, пьянящим запахом роз, витающим в холодном воздухе. — Хочешь подарить ей цветы?

— Дайане? А можно?

Его губы тронула тонкая, с хитринкой, улыбка, которую я не могла расшифровать. Вместо ответа он указал на садовые ножницы, которые держала в сложенных ладонях мраморная статуя.

Я взяла эти неудобные, громоздкие ножницы — словно бы уменьшенную копию тех, которыми Терпсихора убила меня. Астрей показал, как правильно резать, и я основательно проредила кусты. Одинокая белая роза, в отличие от самодостаточной красной, смотрелась как-то сиротливо, поэтому я собрала целый букет, после чего вернула ножницы на место.

Осторожно прижав букет к груди, я втянула носом его аромат. Пахло талым снегом и утренней свежестью. Пахло мартом или даже апрелем.

Когда я подняла глаза, чтобы что-нибудь сказать, Астрея уже не было. Окутанная обволакивающим безмолвием и запахом белых роз, я вернулась назад, ступая по нашим следам. Едва я вышла на поляну, как ко мне подлетела Дайана: разрумянившаяся, светлые волосы в снегу, изо рта вырываются облачка пара.

— Нет, мы правда под чем-то, — восторженно сказала она, хватая меня за плечи. — Или мы в фильме ужасов, и сейчас из-за кустов выпрыгнет маньяк с бензопилой?

— Фу, как пошло, — сказала я. — Местные монстры предпочитают ножницы.

— А цветы откуда? — Она, решив, что я шучу, придирчиво осмотрела принесённые мной розы. — Какие пышные!

— Это тебе, — сообщила я и втиснула букет ей в руки.

— Реально? А в честь чего? Я же говорила, что девочки мне не нравятся.

Я закатила глаза, пародируя Дайану, и она заливисто рассмеялась.

— Не все обязаны в тебя влюбляться, знаешь ли.

— Я, вообще-то, школьная королева красоты, — ответила она. — Так что обязаны. — Вдруг она погрустнела. — Нам, наверное, пора, да?

Лишь теперь, когда она это сказала, я заметила, что музыка смолкла. Мы остались на поляне одни — в звонкой тишине. Выдохнув: «Пожалуй», я без особой охоты повела Дайану назад. Мне было жаль покидать это место. Теперь, когда я больше не чувствовала опасности, дремотный зимний лес казался самым прекрасным и уютным местом на земле.

6. Мы брели среди деревьев, ориентируясь на золотистый огонёк — электрический свет, льющийся из дверного проёма. Дайана погрузилась в тягостное молчание, и я заволновалась: не сделала ли хуже, притащив её сюда?

— Знаешь, что, — сказала она, подняв голову и взглянув на меня удивительно ясными для её затуманенного состояния глазами. — Если отец узнает, что мы с Дугласом не просто за ручки держимся, он меня убьёт.

— Ты и в прошлый раз так о нём говорила, — припомнила я. — Неужели он правда настолько отстойный?

— Ты себе даже не представляешь, насколько. — Одной рукой прижимая к себе букет, другой Дайана откинула волосы назад. — Я жду не дождусь, когда закончу школу и свалю из этого сраного города — учиться. И больше никогда сюда не вернусь.

— А мама? Она тебя не защищает?

— Она-то? — Дайана фыркнула. — Она — «счастливая домохозяйка». Ходит перед папой на задних лапках и боится слово поперёк сказать. Не подумай, он меня очень любит. Ни разу меня не бил и даже голоса не повышал. Но он иногда как посмотрит тяжёлым таким взглядом, что лучше бы ударил, честное слово. Когда я начала встречаться с Дугласом, он посмотрел на меня, как на шлюху, пропустившую через себя всех мужиков мира. — Она невесело усмехнулась. — Как будто думал, что я всю жизнь буду миленькой девочкой, а если вдруг всё-таки вырасту, то уйду в монахини и посвящу себя богу или что-нибудь в этом роде.

— Фарфоровая куколка, — сказала я, вспомнив свои ассоциации.

— Именно! Они же так и выглядят, да? Эдакие фарфоровые пупсы, навсегда застрявшие в пятилетнем возрасте. Ну, наверное, есть и не пупсы, но всё равно ни в одной фарфоровой кукле никто и никогда не увидит женщину. В общем… к счастью, Дуглас папе понравился. Дуглас — он такой… — Она замялась, подбирая слова. — Умеет нравиться. Знает, что сказать, чтобы польстить. Так что пока я снова в статусе любимой и единственной дочурки, мне никак нельзя облажаться. Он должен оплатить мне университет. Я это заслужила. Так что, прошу. — Она повернулась ко мне. — Никогда. Никому. Ничего. Не рассказывай.

— Так