Для тебя бессмертный III - Сим Симович

Тишина, воцарившаяся в покое, стала почти осязаемой. Лишь дождь продолжал свой бесконечный бег по камням дворца. Король франков закрыл глаза, и в его воображении возникла страшная картина: величайший монарх Европы, наследник кесарей, умирающий столь постыдной и дикой смертью под хохот невидимых демонов Вероны.

— Это знак, — выдохнул Монарх, роняя голову на руки. — Это не просто убийство. Это издевательство над самой идеей священной власти. Веронец не просто уничтожает нас, он превращает наше величие в грязный балаган. Сначала Болонья лишилась законов, затем Флоренция — золота, а теперь Империя лишилась головы в постели блудницы.

Владыка Запада медленно поднялся. Плащ тяжелыми складками опал к ногам. В его глазах больше не было огня интриги, лишь ледяная ясность обреченного.

— Мы проиграли, епископ. Пока мы считали, что сражаемся с человеком, на нас навалилась сама стихия. Мы выбирали путь лисицы, когда следовало стать львом. Мы надеялись, что интриги уберегут наши троны, но интриги лишь смазали петли на наших шеях.

Король подошел к окну и посмотрел на темную воду Сены.

— Юг теперь открыт для него. Неаполь падет к его ногам, как перезревшее яблоко. Сицилийские бароны, напуганные смертью сюзерена, присягнут веронцу до того, как остынет тело Фридриха. А затем… затем его взор обратится на нас. И у нас не останется ничего, кроме ржавого железа и запоздалых молитв.

Монарх обернулся к столу и одним резким движением смахнул золотые монеты на пол. Звонкий, издевательский звук металла о камень больно ударил по ушам.

— Приказывайте собирать знамена, — голос короля вновь обрел стальную сухость, но то была сухость отчаяния. — Пусть каждый рыцарь от Ла-Манша до Пиренеев точит мечи. Мы не сможем победить это безумие хитростью, а значит, нам остается лишь красиво умереть под обломками собственного мира. Прямое вмешательство, о котором я так жалел, теперь — наш единственный путь на плаху.

Король вновь посмотрел на монету, застрявшую в щели между плитами. Пушечные жерла, казалось, смотрели прямо на него, обещая очистительное пламя, в котором сгорит вся прошлая история. Врата Европы были распахнуты, и в них уже входил новый, безжалостный бог, не ведающий ни жалости, ни чести, ни милосердия.

Глава 14

Февраль тысяча двести пятьдесят первого года от того самого рождества, которое так яростно славят смертные. Кампания.

В пыльных монастырских хрониках, которые когда-нибудь нацарапают трясущимися руками послушники, этот зимний марш назовут великим и святым. Напишут о сверкающих в лучах солнца миланских доспехах, божественной миссии и благородной, праведной ярости освободителей.

Дешевая, пафосная брехня для легковерных идиотов.

Поход откровенно смердел прокисшей овчиной, давно немытыми мужскими телами, жидким конским навозом и мерзлой, пропитанной мочой глиной. Сверкающие железные кирасы давным-давно покрылись тусклым, бурым налетом въевшейся ржавчины и жирной копотью тысяч бивуачных костров. А хваленая благородная ярость начисто, до звона в ушах вымерзла где-то на заснеженных горных перевалах. Уступила место тупому, первобытному, сводящему челюсти желанию сожрать кусок горячего, пусть даже полусырого мяса и вытянуть гудящие, стертые в кровавые мозоли ноги у открытого огня.

Лютый, не знающий пощады мороз безжалостно выжимал из благословенного итальянского юга последние жизненные соки. Свинцовое, набрякшее готовым сорваться снегом брюхо неба тяжело скребло прямо по верхушкам мертвых, почерневших от стужи олив. Древний римский тракт, проложенный еще легионами давно истлевших цезарей, превратился в бесконечную, выматывающую полосу изощренных пыток. Раскисшие за дождливую осень глубокие колеи намертво застыли. Вздыбились острыми, рваными базальтовыми гребнями.

Каждый шаг по этой адской каменной терке отдавался тупой, ноющей болью в суставах. Тяжесть брони давила на плечи гранитной могильной плитой, ежесекундно напоминая о банальной земной гравитации. Прямохождение — изрядно переоцененное достижение. Особенно когда приходится сутками напролет месить промерзшую кампанскую слякоть вперемешку с чужой, быстро чернеющей кровью.

Ледяное железо по капле, методично высасывало скудные крохи живого тепла из-под толстого стеганого гамбезона. Доспех намертво сковывал движения, заставляя мышцы постоянно находиться в сжигающем драгоценную энергию напряжении. Густое, сиплое дыхание вырывалось изо рта плотными белыми клубами, мгновенно оседая хрустящей, колкой изморозью на поднятом забрале и широких стальных наплечниках.

Кровь на треснувшей от сухого ветра губе запеклась. Края глубокой раны дрогнули, стремительно, неестественно быстро стягиваясь. Оставили после себя лишь фантомный, невыносимо зудящий шрам.

Империи рушатся в пыль. Боги меняют имена. А холод кусает всё так же больно. Как тогда, в первую бесконечную зиму, когда вороны клевали стылые трупы на берегах фьордов.

Вкус собственной крови бодрил лучше полновесной, тяжелой оплеухи. Яркий. Густой. Солоновато-железистый. Обжигающе горячий. Гораздо честнее и понятнее того перекисшего, отдающего гнилой дубовой бочкой пойла, которое армейские маркитанты с неуместной гордостью именовали старым апулийским вином.

Кривая, откровенно недобрая усмешка исказила обветренное лицо.

Невероятно забавно, в который уже раз за прожитые эпохи, наблюдать, как стремительно слетает тонкий, дорогой налет показной цивилизованности. Стоит лишь температуре упасть ниже нулевой отметки. Желудок сводило от сосущего, лишающего остатков рассудка голода. Древние, дремлющие под кожей хищные инстинкты безапелляционно требовали парного, истекающего теплыми соками мяса. А не черствых, ломающих зубы галет из промерзшей фуражной телеги. Вся напускная, лицемерная христианская мораль благополучно, без остатка вымерзла вместе с придорожными лужами.

Осталась лишь голая, циничная физиология. Истинное желание выжить любой ценой. Сожрать того, кто откровенно слабее. Согреть окоченевшие, негнущиеся пальцы у костра, сложенного из чужих, дочиста разоренных амбаров и сломанных деревянных распятий.

Кованые сапоги с гипнотическим, мерным хрустом дробили ледяную корку.

Вчерашние забитые ломбардские смерды, городская рвань и беглые портовые крысы из Генуи шагали вперед единым, монолитным стальным блоком. Железная саранча, не знающая ни душевных мук совести, ни философских сомнений. Выдрессированная убивать по взмаху руки.

Бескрайний лес ясеневых пик и широких лезвий алебард густо припорошило сухим, скрипучим снегом. Слитный, безупречно ритмичный грохот тысяч ног звучал как торжественный, неотвратимый похоронный марш для этого дряхлого, запутавшегося в собственных религиозных догмах мира. Итальянский сапог будет безжалостно растоптан в кровавую, чавкающую пыль. А затем перекован заново, в