Для тебя бессмертный III - Сим Симович

В Генуе, на продуваемых соленым ветром причалах, адмирал Спинола сжимал эфес сабли так, что белели костяшки. Перед ним в гавани покачивались остатки некогда великого флота.

— Блокада сжимается, — процедил он сквозь зубы, глядя на горизонт, где маячили темные паруса веронских корсаров. — Наши нефы топят один за другим. Торговля задохнулась. Этот выскочка перерезал горло морским путям.

— Мы можем ударить по Венеции, пока он на юге, — предложил помощник, но адмирал лишь горько усмехнулся.

— Ударить? Чем? Половина наших матросов уже сбежала в Верону, соблазнившись звонкой монетой и обещаниями новой эры. Он не просто воюет с нами, он забирает у нас само право дышать морем. Если Болонья дала ему законы, а Флоренция — золото, то Генуя станет его следующей плахой.

А в самой Вероне, в дымных кузнях, где день и ночь гудели меха, простой мастер-оружейник Ганс вытирал пот с закопченного лба. Перед ним лежала заготовка новой, невиданной ранее бомбарды.

— Гляди, сынок, — обратился он к подмастерью, поглаживая остывающий металл. — Раньше мы ковали для господ, чтобы те тешились на турнирах. Теперь мы куем для Бога. Для того, кто вывел нас из грязи и дал нам в руки сталь.

Мальчик восторженно смотрел на чеканку в виде перекрещенных пушек.

— Говорят, на юге земля богата и солнце светит круглый год, мастер?

— Земля везде одинакова, парень. Она везде любит кровь. И наш Владыка напоит ее вдоволь. Готовь формы. Завтра придет приказ лить еще больше ядер. Колесо закрутилось, и теперь его не остановит ни царь, ни папа.

Италия замерла в тягостном ожидании. Старые троны зашатались, молитвы в храмах стали тише, а шепот в хижинах — громче. Тень веронского орла накрыла полуостров, и каждый знал: пробуждение тирана принесет новую бурю, которая окончательно сметет остатки прежнего мира.

Серый дождь монотонно стучал в высокие стрельчатые окна Дворца Сите, оплакивая величие уходящей эпохи. В просторном покое, пропахшем воском дорогих свечей и старым пергаментом, царил тяжелый, давящий сумрак. Король франков, величественный и изможденный бременем власти, неподвижно замер у массивного дубового стола. Тонкие, бледные пальцы судорожно сжимали края тяжелой карты, испещренной пометками на латыни.

Взгляд Владыки Запада был устремлен на юг, туда, где за заснеженными пиками Альп разверзлась истинная преисподняя. Вести, долетавшие из Италии, больше не напоминали обычные донесения о междоусобных стычках или пограничных набегах. То были стоны умирающего мира, раздавленного кованым сапогом веронского выскочки.

Монарх тяжело опустился в резное кресло, чувствуя, как холодный пот проступает под золоченой фибулой плаща. Разум мучительно возвращался в весну минувшего года, когда первые гонцы из Ломбардии принесли известия о странном пророке, собирающем вокруг себя чернь. Тогда, в залитых солнечным светом садах Сен-Жермен, всё казалось лишь очередной игрой на политической шахматной доске.

— Мы были слишком самонадеянны, — глухой, надтреснутый голос короля утонул в тяжелых бархатных драпировках. — Мы полагали, что яд интриги вернее разящей стали. Плели кружева заговоров, подкупали венецианских дожей и флорентийских приоров, надеясь стравить хищников между собой. Тратили золото на тайных убийц, покуда следовало вести рыцарские легионы на усмирение скверны в самом ее зародыше.

Король вспомнил надменные письма, отправленные в Болонью. Приказы папе усилить анафемы, надеясь, что церковный звон напугает безумную паству. Нынче эти воспоминания жгли душу сильнее раскаленного железа. Пока франкский двор упражнялся в красноречии и тонком искусстве предательства, Верона ковала медь и учила вчерашних батраков убивать по правилам железной логики.

В дверь робко, едва слышно поскреблись. В покой вошел старый епископ, чье лицо за последние луны превратилось в маску из глубоких морщин и затаенного страха. Прелат держал в руках небольшой кожаный мешочек, который глухо звякнул, коснувшись столешницы.

— Прибыли гонцы из Тосканы, сир, — прошептал епископ, не смея поднять глаз на монарха. — Флоренция более не платит по векселям. Все долговые книги в руках веронца. А это… это принесли лазутчики с торжищ Лиона.

Король дрожащей рукой развязал тесемки и высыпал содержимое на карту. На пергамент, прямо на очертания Парижа, выкатились тяжелые, ослепительно блестящие золотые монеты. На каждой из них, вместо привычного лика святого или герба великого рода, красовался суровый профиль воителя и перекрещенные пушечные жерла.

— Он чеканит свою волю в золоте, — Монарх взял монету, чувствуя ее неестественную тяжесть. — Он не просто грабит, он заменяет собой самую суть нашей власти. Пока мы шептались по углам, выжидая удобного случая, этот зверь перерезал горло всей европейской торговле. Франкские бароны обнищают к весне, и тогда… тогда они сами откроют ему ворота, лишь бы получить горсть этих проклятых кругляшей.

Епископ мелко перекрестился, губы старца беззвучно шевелили слова молитвы, в которой больше не было прежней уверенности.

— Но есть весть еще более черная, сир, — голос прелата сорвался на хрип. — Весть из Апулии. Император Фридрих… Кайзер, мнивший себя «Чудом Мира» и равным богам… Его больше нет.

Король замер, не донеся монету до глаз. Фридрих Гогенштауфен, великий враг и великий соперник, чья тень десятилетиями накрывала полуостров, был последней плотиной, способной сдержать веронский поток на юге. Его железная рука, хоть и оскверненная спорами с Римом, всё же была рукою законного монарха.

— Пал в честном бою? — быстро спросил король. — Или яд веронца настиг его в походном шатре?

Епископ покачал головой, и на его лице проступило выражение тошнотворного ужаса, смешанного с брезгливостью.

— О, если бы то была сталь, сир… Кайзер принял в дар мавританскую рабыню, присланную, как говорят, из захваченных портов Востока. Редкая красавица, чья кожа была черна как агат, а очи горели подобно углям. Кайзер, всегда жадный до плотских утех, не устоял. Первая же ночь в его сицилийском дворце стала для него последней.

Прелат сглотнул, прежде чем продолжить, понизив голос до едва различимого шепота:

— Стража нашла Фридриха на рассвете. Огромный, могучий Кайзер лежал на измятых шелках с выкаченными глазами и посиневшим лицом. Мавританка… она не использовала ни кинжала, ни удавки. Она задушила владыку империи своими