Для тебя бессмертный III - Сим Симович

чувственно выгибались дугой, длинные острые ногти впивались в мужскую кожу, оставляя глубокие, кровоточащие царапины. Девы жадно ловили губами каждое жесткое дыхание, принимая немыслимую, обжигающую плоть усладу.

Круговорот насилия, безграничной власти и первобытной страсти надежно сомкнулся. Покоренная Болонья ярко догорала за высокими стрельчатыми окнами, безвозвратно хороня под руинами каменных веж остатки старого, дряхлого мира. А здесь, на измятых шкурах, в ревущем пламени безудержного гедонизма, черпались новые, исполинские силы для грядущего похода.

Апеннинские перевалы ждали. Гордая Флоренция, золотое сердце Италии, пока еще не ведала о надвигающейся стальной лавине. Короткая, жаркая передышка в лоне абсолютного порока была жизненно необходима перед тем, как бросить закованные в миланскую броню легионы навстречу снежной буре и новым кровавым триумфам.

Рев медных труб разорвал морозное утро. Покоренная Болонья осталась далеко позади, догорая исполинским погребальным костром. Черная змея веронской рати неумолимо вползла на заснеженные склоны Апеннинских гор. Стужа лютовала, пробирая сквозь толстое сукно и клепаную сталь. Железо жгло кожу гибельным холодом. Кованые сапоги с хрустом ломали ледяной наст. Алебардщики шли молча, угрюмо сцепив зубы. Дисциплина, намертво вколоченная в тренировочных лагерях, гнала вперед несравнимо лучше любых пастушьих кнутов.

Впереди обозных колонн, надрываясь от нечеловеческой натуги, тянули орудийные упряжки пленные нобили и выжившие болонские кондотьеры. Запряженные в толстые пеньковые канаты, бывшие гордые господа утопали по пояс в глубоком снегу, подменяя павших тягловых волов. Тяжелые медные стволы бомбард беспощадно вязли в сугробах, отказываясь скользить по обледенелым камням. Упавших от изнеможения немедленно пронзали пехотными копьями. Окровавленные трупы знати щедро усеивали горный тракт, служа жуткими верстовыми столбами для идущих следом легионов.

Вороной жеребец уверенно ступал по пробитой в снегу колее. Холодный ветер бросал в лицо колючую ледяную крошку. Взгляд равнодушно скользил по замерзающим пленникам. Жалость навсегда вымерзла в этих суровых горах, уступив место беспощадной целесообразности. Великая империя требовала немыслимых жертв, и платить сию кровавую цену надлежало побежденным.

Перевал пройден. Ледяной ад Апеннин сменился крутыми спусками в долину реки Арно. Впереди, в окружении покрытых инеем оливковых рощ, раскинулась Флоренция. Золотое сердце Тосканы. Обитель богатейших ростовщиков Европы, искусных ремесленников и надменных патрициев.

Высокие каменные стены казались поистине неприступными. Сотни дозорных веж хищно щетинились зубцами. Спесивые флорентийцы, погрязшие в вечной кровавой грызне гвельфов и гибеллинов, перед лицом надвигающейся стальной орды на краткий миг забыли старые распри. Толстые дубовые врата наглухо закрылись. Тяжелые подъемные мосты с лязгом взмыли вверх. На стенах грозно засверкали миланские латы нанятых за звонкий флорин германских наемников. Банкиры свято верили, что бездонные сундуки с дукатами способны остановить любую напасть. Наивно полагали отсидеться за толстым камнем, дожидаясь, покуда зима и голод уничтожат осаждающих.

Просторный черный шатер раскинулся на самом высоком холме, откуда гордый град виднелся словно на ладони. Штарк, тяжело ступая обмороженными ногами, приблизился к походному столу. Латы старого рубаки покрывал густой слой инея.

— Город зело велик, — хрипло доложил воевода, указывая окованной железом рукой на далекие бастионы. — Стены двойные, ров невероятно широк. Прямой штурм обойдется непомерно дорого. Бомбарды пробьют бреши, но бои на узких улочках затянутся на долгие седмицы. Железная паства умоется кровью.

— Штурма не будет, — слова прозвучали ровно, перекрывая гул ветра за тонкими стенками шатра. Взгляд устремился на извилистую, полноводную ленту реки Арно, питающую городскую жизнь. — Торгаши прекрасно умеют считать чужое золото, но совершенно не умеют воевать. Зачем ломать зубы о твердый орех, если можно лишить сей орех живительной влаги?

Тяжелый палец опустился на развернутую пергаментную карту Тосканы, придавив нарисованное русло.

— Согнать всех пленных и чернь в верховья Арно. Валить вековые дубы и сосны. Корчуя землю, таскать тяжелые валуны. Возвести глухую плотину от берега до берега. Перекрыть русло подчистую. Отвести воду в окрестные низины.

Штарк хищно оскалился, осознав дьявольский замысел.

— Лишить золотую гидру питьевой воды. Заставить задыхаться от жажды.

— Это лишь малая половина дела, — ледяной тон не предвещал осажденным ничего, кроме мучительной, бесславной смерти. — Соберите заледенелые трупы павших при переходе. Раздувшиеся туши обозных мулов и лошадей. Свалите гнилое мясо в оставшиеся мелкие ручьи, текущие прямо под городские стены. Пусть влага насквозь пропитается трупным ядом, а глубокие колодцы Флоренции превратятся в источники смердящей заразы.

Приказ исполнялся с фанатичным рвением. Тысячи острых топоров одновременно вгрызлись в стволы деревьев. Лес падал с оглушительным треском, перегораживая бурное течение. Оборванцы без устали таскали плетеные корзины с мерзлой землей. Исполинская плотина росла на глазах, неумолимо перекрывая главную артерию гордого города.

Вскоре река катастрофически обмелела, превратившись в жалкий, грязный ручеек. В стоячую мутную жижу полетели сотни тел. Зараза стремительно отравила жалкие остатки влаги, медленно текущей в подземные резервуары осажденного града. Тревожный звон кампанил разносился над долиной, но небеса оставались глухи к молитвам обреченных.

Дни потянулись невыносимой чередой для запертых внутри каменного мешка. Надменные ростовщики из древних родов Барди и Перуцци с нарастающим животным ужасом наблюдали за пересыхающими колодцами. Сначала остановились красильные чаны тосканских суконщиков. Затем высохли мраморные фонтаны на площадях. Началась всепоглощающая жажда. Золотые флорины в одночасье обесценились. За глоток тухлой, болотной жижи отдавали целые состояния. Но даже сия бесценная вода несла лишь мучительную гибель. Отравленные источники породили страшный мор.

Улицы Флоренции, еще недавно благоухавшие пряностями и свежей выпечкой, наполнились тошнотворным смрадом разлагающихся тел. Изящные шелка и генуэзский бархат более не имели значения. Нанятые кондотьеры, не получая ни обещанного серебра, ни спасительной влаги, начали открыто роптать и дезертировать. Вспыхнули жестокие голодные бунты. Обезумевшие пополаны в исступлении выламывали двери богатых палаццо банкиров, требуя невозможного спасения. Гордый город, способный еще месяц назад купить половину крещеного мира, нынче захлебывался в собственной беспомощности и крови.

Наблюдение за агонией велось с высокого холма. В удобном резном кресле, покрытом мягкими медвежьими шкурами, царил абсолютный покой. В руке привычно покоился тяжелый потир с горячим кипрским вином, щедро приправленным мускатным орехом и гвоздикой. Воздух в походной ставке полнился сладким ароматом жареного мяса и дорогих благовоний. Разительный, пугающий контраст с творящимся внизу апокалиптическим кошмаром.

Позади, в согреваемом бронзовыми жаровнями полумраке шатра, покорно ожидали своего часа плененные в Болонье девы. Наследницы патрициев усвоили жестокие уроки абсолютного послушания. Стоило лишь бросить короткий взгляд через плечо, как хрупкие руки немедленно