Для тебя бессмертный III - Сим Симович

Столкновение высекло снопы искр. Закипела методичная, безжалостная работа.

Алебардщики ударили слаженно, словно по команде единого, незримого разума. Первый ряд фанатиков хладнокровно принял на свои кирасы удары тяжелых клинков, даже не пытаясь уклониться. Собственная боль не имела значения. Пока кондотьеры вязли в передних рядах, силясь вытащить застрявшее в железе оружие, второй ряд пехоты пустил в ход кривые стальные крючья.

Скрежет рвущегося металла намертво заглушил крики раненых. Крючья безжалостно цепляли окованные края тяжелых щитов, мощным рывком вырывая защиту из рук наемников. Цепляли за сочленения доспехов, подсекали закованные в сталь ноги. Гордые ветераны неуклюже валились на битый кирпич, тщетно пытаясь подняться. Третий ряд тут же с маху опускал широкие топоры алебард, с тошнотворным хрустом прорубая забрала и разрубая незащищенные шеи.

Никакой пощады. Никаких благородных поединков чести или требований выкупа. Лишь холодная, математически выверенная бойня. Строй защитников захлебнулся в собственной крови. Закаленные в долгих кампаниях кондотьеры, осознав полную тщетность сопротивления перед этой бездушной, слепо повинующейся приказам железной стеной, дрогнули. Начали в панике пятиться, ломая собственные ряды, спотыкаясь о трупы павших товарищей. Железная фаланга медленно, но неотвратимо вдавливала жалкие остатки гарнизона в узкие улицы Болоньи.

Тяжелая конница неспешно двинулась следом за пешим воинством. Вороной жеребец осторожно, перебирая копытами, ступал по дымящимся руинам разрушенной твердыни. Кованые подковы безжалостно давили изломанные тела убитых кондотьеров. Специфический, сладковатый запах пролитой крови, вскрытых внутренностей и горелого пороха намертво въелся в морозный воздух.

Въехал на мощеные брусчаткой улицы покоренного города. Врата Учености представляли собой ожившую картину преисподней, сошедшую с храмовых фресок.

Внутренний бунт, поднятый тайными жрецами братства, окончательно и неразрывно слился с внешним кровавым штурмом. Богатые купеческие дома полыхали неугасимым жарким огнем. Толстые резные двери выбиты вместе с петлями. Из высоких стрельчатых окон на мостовую щедро летели дорогие фламандские сукна, тяжелая серебряная посуда и разломанная изящная мебель.

Алебардщики методично, квартал за кварталом, зачищали переулки, хладнокровно добивая сопротивляющихся патрициев. На широких перекрестках суетливо сооружали наспех сколоченные из обгоревших бревен виселицы. Новая власть утверждалась через показательный, первобытный террор. Озверевшая чернь с хохотом волокла по ледяной грязи знатных господ, избивая спесивых нобилей суковатыми дубинами до полной неузнаваемости.

Штарк гарцевал рядом, брезгливо стряхивая густую кровь с широкого лезвия своего оружия.

— Град взят, — сухо констатировал воевода, холодным взором оглядывая пылающие палаццо. — Оборона сломлена подчистую. Выжившие наемники бросают мечи и истошно молят о пощаде. Патриции трусливо прячутся по глубоким винным подвалам. Железная паства работает поразительно чисто, государь. Выучка превзошла любые смелые ожидания.

— Пусть рать досыта упивается чужой кровью и золотом. Это законная, щедрая плата за пролитый пот в тренировочных лагерях, — слова процедились сквозь зубы. Ледяной взгляд устремился вглубь задымленных, кривых улиц. — Но мелкие лавочники и жирные торгаши не имеют ровным счетом никакого значения. Истинная сила этого града сокрыта вовсе не в глубоких купеческих сундуках. Сила Болоньи столетиями покоится в пыльных пергаментах и седых головах законников.

Жестко натянул поводья, разворачивая горячего коня. Направил закованный в черную сталь отряд прямиком в сторону старейшего университета. Туда, где за высокими каменными сводами в животном ужасе прятались знаменитые на весь мир магистры права.

Римские законы, по которым веками привык жить дряхлый крещеный мир, надлежало немедленно, безжалостно предать очистительному огню. А на дымящемся пепелище выстроить совершенно новый, непоколебимый свод правил, утверждающий абсолютную божественную власть над всем полуостровом. Знания предстояло купить. А платить за них непокорные, спесивые книгочеи будут собственной кровью. Путь к истинной власти надежно расчищен разящим железом. Настало суровое время навсегда переписать саму суть мироздания.

Кованые копыта гулко застучали по гладким мраморным плитам широкого внутреннего двора. Старейший университет крещеного мира, вековая обитель непререкаемых законов и седой мудрости, содрогнулся под тяжелой поступью железной рати. Изящные арочные своды и стройные колонны, помнящие тихие шаги великих мыслителей древности, ныне безмолвно взирали на вторжение грубой, беспощадной силы.

Спешился у подножия широкой каменной лестницы. Кольцо закованной в сталь гвардии мгновенно сомкнулось, оттесняя жмущихся к стенам обитателей Врат Учености.

Алебардщики грубо, не скупясь на тычки древками и тяжелые затрещины, сгоняли на середину двора знаменитых болонских правоведов. Седые, сгорбленные над книгами старцы в подбитых дорогим мехом мантиях испуганно жались друг к другу, словно стадо овец перед волчьей стаей. Следом стража волокла молодых школяров, насмерть перепуганных писцов и толстых университетских прелатов. Лица ученых мужей побелели от первобытного ужаса, чернильные пятна на дрожащих пальцах резко контрастировали со смертельной бледностью кожи.

Из распахнутых настежь дубовых дверей богатых хранилищ солдаты непрерывной вереницей выносили истинные сокровища Болоньи. Тяжелые, закованные в медь и серебро фолианты. Пухлые пергаментные свитки с сургучными печатями римских понтификов. Древние кодексы Юстиниана, трактаты канонического права и пыльные манускрипты безжалостно летели прямо в стылую декабрьскую грязь.

Образовалась исполинская, бесформенная гора из телячьей кожи, хрупкого пергамента и деревянных обложек. Вековой труд тысяч умов, устанавливавший правила для королей и простолюдинов, оказался свален в жалкую, попранную коваными сапогами кучу.

Властно кивнул десятнику гвардии. Закаленный рубака невозмутимо поднес чадящий смоляной факел к разорванным страницам.

Сухая бумага и пергамент занялись мгновенно. Жаркое, прожорливое пламя хищно взметнулось к свинцовому небу. Морозный воздух густо наполнился едким, специфическим смрадом горелой кожи, плавящегося воска и обугленного дерева. Огонь безжалостно пожирал старый мировой порядок. Законы, по которым столетиями привыкли судить и править, превращались в невесомый серый пепел, уносимый студеным ветром за разрушенные городские стены.

Из толпы пленников, расталкивая дрожащих коллег, вырвался высокий старец. Ректор университета, облаченный в тяжелую алую мантию, расшитую золотыми нитями. Лицо исказилось мукой неподдельного отчаяния при виде горящих трудов.

— Варвары! Богомерзкие еретики! — сорванным, дребезжащим голосом закричал старец, простирая худые руки к пылающему костру. — Что творите, безумцы⁈ Жжете свет истины! В огне гибнет само правосудие, завещанное предками! Без сих священных сводов мир неминуемо рухнет в пучину дикого хаоса и первобытной крови!

Тяжелый шаг по брусчатке заставил ректора осечься и испуганно попятиться. Встал вплотную к седому магистру, нависая закованной в сталь скалой. Жар от пылающих фолиантов приятно согревал лицо, отражаясь кровавыми бликами на темной миланской кирасе.

— Старый мир уже захлебнулся в крови,