Восхождение Морна. Том 2 - Сергей Леонидович Орлов

с тремя звёздами. — Старый герб Волковых. Они использовали его до возвышения, когда ещё были мелким родом на западных границах. Сейчас мало кто помнит, но я видел его раньше. На запонках старого герцога.

Мира наклонилась ближе, разглядывая символ.

— Волковы, — повторила она медленно. — Один из двенадцати великих домов.

— Именно. Хранители западных границ, владельцы торговых портов. Семья, с которой мой отец выстраивал союз. Родители моей бывшей невесты.

Я бросил очередной лист на стопку.

— И, как выяснилось, спонсоры сети по торговле живыми существами.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю.

На каждом втором листе в углу красовался тот самый герб. Волчья голова скалилась с бумаги, и три звезды над ней поблёскивали золотой краской.

— Вот это… — сказал я вслух, больше для себя, чем для Миры. Мне нужно было проговорить это, выстроить логическую цепочку, убедиться, что я ничего не упускаю, — старый герб Волковых, который они использовали до возвышения. Редкий, малоизвестный, но всё ещё их. Это — связь и единственная улика.

— Но?

— Но это практически ничто.

Я отложил бумаги и потёр переносицу. Глаза уставали быстрее, чем хотелось бы — ещё одно напоминание, что тело пока не в форме.

— Это Великий Дом, один из двенадцати столпов Империи. Против них с косвенными уликами не попрёшь. Адвокаты скажут, что кто-то использовал старый символ без ведома семьи. «Ах, какой-то мелкий чиновник порочит честь нашего древнего рода! Мы понятия не имели!»… и попробуй докажи обратное.

Мира кивнула, понимая, к чему я веду.

— Чтобы тронуть Волковых, нужны железные доказательства — подписи главы рода, печати с личным гербом, свидетели, которых нельзя купить или запугать. А у нас что? Бумажки со старым гербом и слово магистрата, который скажет всё что угодно, лишь бы смягчить свой приговор.

— Крюков может дать показания.

— Может, если доживёт до суда. Но даже тогда, кто поверит показаниям работорговца против слова Великого Дома? У Волковых армия адвокатов, связи в Сенате и друзья при дворе. Они раздавят любое обвинение, а того, кто его выдвинул, похоронят заживо. В лучшем случае политически, в худшем — буквально.

Мира молчала, обдумывая мои слова.

— Так что ты предлагаешь? — спросила она наконец.

Я собрал бумаги обратно в стопку.

— Придержать их до поры, до времени. Если подождать и собрать больше — можно будет ударить так, чтобы они не отмылись. Найти других свидетелей. Проследить денежные потоки до конкретных счетов. Связать герб с приказами, а приказы — с именами. Выстроить цепочку доказательств настолько крепкую, что никакие адвокаты её не разорвут.

Мира внимательно слушала мои доводы.

— Ты не собираешься действовать сгоряча…

— Месть сгоряча — это для идиотов и героев сказок. Красиво выглядит в песнях, когда благородный рыцарь врывается в замок злодея и рубит всех направо и налево. В реальности такой рыцарь обычно заканчивает с арбалетным болтом в спине, потому что злодеи не сидят и не ждут, пока их придут убивать.

Я потянулся за кружкой с водой и отпил глоток.

— Я же предпочитаю действовать холодно, расчётливо и максимально болезненно для моих врагов. Это будет месть, от которой нельзя отмахнуться, откупиться или свалить на стрелочника. Такая, которая бьёт не в лицо, а в самое уязвимое место — в репутацию, в деньги, в связи, которые строились поколениями.

— И сколько времени это займёт?

— Не знаю. Месяцы, может быть годы. Столько, сколько понадобится.

Я поставил кружку обратно на тумбочку.

— Волковы торгуют химерами. Это факт, который я теперь знаю. Рано или поздно я это докажу так, чтобы комар носа не подточил. И тогда они заплатят. Не сегодня. Может быть, не завтра и не через год. Но заплатят. За каждую клетку, за каждый ошейник, за каждого ребёнка, которого продали как скотину на рынке.

Мира молча кивнула. В её глазах было что-то похожее на одобрение. Или на понимание. Может, на то и другое сразу.

— У меня будет к тебе просьба, — добавил я. — Ты ведь возвращаешься в Союз?

— Да. Там где-то сидят те, кто сливает информацию наружу. Кто помогает охотникам находить наших. Кто продаёт своих за человеческое золото. Я найду их.

— Если по дороге попадётся что-нибудь на Волковых — любые связи, контакты, документы, имена — дай мне знать.

— Договорились.

Она встала со стула и направилась к окну. У подоконника Мира остановилась. Несколько секунд просто стояла, глядя на улицу внизу, на крыши домов, на небо. Плечи чуть напряглись, хвост качнулся из стороны в сторону.

— Когда закончишь в Академии, — сказала она, не оборачиваясь, — если захочешь… в Союзе тебя примут.

И прежде чем я успел ответить, она перемахнула через подоконник и исчезла.

Я несколько секунд смотрел на пустое окно. Занавеска колыхалась от лёгкого ветерка, и где-то на улице всё ещё чирикали птицы, и жизнь шла своим чередом, будто ничего не произошло.

Медаль лежала на тумбочке. Волчья голова всё так же скалилась.

— Это было приглашение погостить? — спросил я вслух, обращаясь к потолку, — или меня только что попытались завербовать?

Петя, как обычно, промолчал. Бесполезный собеседник. Надо бы найти потолок поразговорчивее.

Глава 9

Слава Морнам!

Феликс появился через полчаса после ухода Миры.

Я услышал его шаги в коридоре задолго до того, как он постучал. Размеренные, уверенные, с той особой чеканностью, которую вбивают в детей аристократов вместе с владению холодным и танцами. Шаги человека, который точно знает, куда идёт и зачем. Который никогда в жизни не спотыкался о порог и не врезался в дверной косяк спросонья. Который, наверное, даже в посрать ходит с таким достоинством, будто совершает государственный визит.

Только вот он три раза прошёл мимо моей двери, прежде чем наконец остановился.

Я лежал и считал. Первый проход — быстрый, деловитый, типа «я тут просто мимо шёл, случайно оказался в этом крыле, вообще не собирался к тебе заходить». Второй — медленнее, с паузой у двери ровно на две секунды. Достаточно, чтобы занести руку для стука, и недостаточно, чтобы решиться. Третий — совсем медленный, почти крадущийся, и я отчётливо слышал, как он остановился, постоял, пошёл дальше, снова остановился.

Нервничает, парень. Это хорошо.

Нервный Феликс — это Феликс, который совершает ошибки. А мне сейчас очень нужно, чтобы братец совершил пару-тройку ошибок, потому что в нормальном состоянии он соображает неплохо. Не гений, конечно, но и не дурак. Такой крепкий середнячок с амбициями, который компенсирует недостаток таланта усердием и папиными связями.

Тем временем пошёл четвёртый проход. Шаги замедлились почти до полной остановки.

Давай, братец. Ты уже здесь.