Сто жизней Сузуки Хаято - Мария Александровна Дубинина

– Хаято?

В ушах зашумело. Хаято казалось, он потерял опору и летит сквозь время и пространство – туда, откуда начался обратный отсчет до трагедии. Да, все началось именно с праздника в деревне Хара, просто раньше Хаято не понимал, что происходит прямо на его глазах. А теперь он знал, к чему готовиться.

Но помогло ли это ему?

Нет.

– Хаято? – снова позвал Ишинори, и на мгновение Хаято почудился не красивый юноша в светлых одеждах, а замызганный ребенок, из-за худобы выглядящий даже младше своих семи или восьми лет. – Ты меня слышишь?

Он заставил себя кивнуть, и наваждение схлынуло. Они все еще стояли на тренировочной поляне Хаято возле поверженного в бою чучела, и ощущение неконтролируемого полета – или падения – сменилось невероятной тяжестью и усталостью.

– Мне надо отдохнуть, – тихо сказал Хаято и прошел мимо, чуть задев плечом. Если у Ишинори и были вопросы, он предпочел промолчать.

Оказавшись в домике, Хаято достал из своего сундука бумагу и письменные принадлежности. Рука немного тряслась, когда он обмакнул кисть в растертую тушь и нанес первый нервный штрих. Даже забыл про неудобства, которые по первости причинял устаревший способ письма. Привыкшие к карандашу пальцы едва справлялись с кистью, и разобрать каракули на первых страницах было сложно даже ему самому, но сейчас черточки, жирные в начале и плавно сходящие на нет на концах, легко ложились на чистый лист, пусть бегло, не особо красиво, но уже поспевая за мыслями пишущего.

Хаято продолжал вспоминать…

* * *

Впервые он узнал, что такое злость, когда оказался на улице. Ярость была столь сильна оттого, что смешана с обидой и непониманием. Его выгнали! После смерти родителей в их доме поселилась семья тетки, а им лишний рот был ни к чему, своих насчитывалось аж шестеро. Хаято отправили к родственникам в другую деревню, но и там мальчишка оказался не нужен – а ведь он все-все умел! Стирать, готовить, мог таскать воду из колодца, работать в огороде, да и к мужским делам по хозяйству был с раннего детства пристроен. Но нет. Хаято остался за порогом, когда осень уже наступала на пятки и ночи становились все прохладнее. Где жила теперь его старшая сестра, вышедшая замуж позапрошлой весной, он понятия не имел – муж увез ее, и семья не стремилась узнать, как она там поживает. Двое погодок утонули в раннем детстве, а больше братьев и сестер у Хаято не было. Соседи сплетничали, что на его матери лежало проклятие, потому и неохотно общались и с ней, и с ее супругом. Что уж говорить про единственного выжившего ребенка. Так, толком не войдя во взрослую жизнь, Хаято остался один-одинешенек.

Вдалеке от столицы бедным людям всегда жилось несладко. Хаято отправился искать себе дом, и злость, не дававшая ему опустить руки, продолжала удерживать от отчаяния. Бродяжничая, где-то он оставался на пару дней, где-то и подольше, помогал чем мог, никакой работы не гнушался, и все равно не находилось для него новой семьи. Добрых людей хватало, но бедность перевешивала, и Хаято снова отправлялся в путь.

Зимой стало совсем туго. Когда шел снег, Хаято казалось, он заметет его навечно. Закутанный в чужую одежду, он забрел далеко от обитаемых мест, и недружелюбный лес обещал ему верную смерть от голода и холода. И все равно Хаято упрямо шел вперед, ночевал у костра, если удавалось его развести, находил звериные норы и ютился в них – лишь бы не дуло да не припорашивало. Но долго это продолжаться не могло.

Однажды Хаято проснулся заболевшим.

Месяц сивасу только-только входил в силу, и Хаято очень повезло, что зима не торопилась, лишь изредка набрасывая на уставшую землю тонкое белое покрывало. Но много ли надо ребенку? Лес не кончался, еды почти не осталось, а предательские ноги подкашивались все сильнее с каждым шагом. Хаято слышал, как свистело и хрипело в груди, а телу вдруг сделалось нестерпимо жарко. С серого неба медленно и лениво сыпались редкие снежинки, а он весь промок от пота. Силуэты деревьев вокруг расплылись, и Хаято упал, не в силах даже держать глаза открытыми. Земля была твердой, стылой и неприветливой. Некому больше взять Хаято на руки, укутать теплом и любовью, защитить от болезни, и все равно он отчаянно жаждал жить! Силился встать, рычал, как дикий звереныш, сминал непослушными ладонями белые островки нападавшего снега.

Он должен идти дальше! Должен идти! Ведь если он сейчас остановится, никогда не придет туда, где его кто-то ждет.

Хаято потянулся вперед, теряя сознание, и в последний момент увидел за мутной пеленой слез маленькую фигуру, которая шла ему навстречу. Сначала она замерла, будто в испуге, потом стала стремительно приближаться, но Хаято уже закрыл глаза.

Хотелось спать…

Так он и познакомился с мальчиком, которого звали Ишинори. «Какое красивое имя, – подумал тогда Хаято. – Совсем ему не подходит».

Ишинори был щуплым и маленьким, хотя утверждал, что это его восьмая зима. У него были до странного светлые глаза, будто он слепой, но видел Ишинори прекрасно, иначе не заметил бы замерзающего в глухом лесу мальчишку до того, как тот стал бы белым холмиком между старых сосен. Волосы у Ишинори были длинными и смоляно-черными, их он собирал в кривой хвост, спадающий на левое плечо. Залатанное синее кимоно висело мешком, укрывая ноги почти до тощих лодыжек – ростом Ишинори тогда уступал Хаято сильнее, чем сейчас. Одним словом – на его фоне даже Хаято больше не казался оборванцем. Впрочем, куда важнее то, что именно Ишинори спас ему жизнь.

Болезнь не отступала несколько дней, и каково же было удивление, когда, очнувшись от забытья, Хаято увидел над головой крышу. Всего на пару ударов сердца почудилось, будто это – дом, и Хаято никуда не уходил. Но тут скрипнула дверь, и в темное помещение ворвался холодный ветер, а вместе с ним и свет – не яркий, но для воспаленных глаз он был подобен божественному сиянию. А в нем стоял его спаситель и держал в тонких руках деревянное ведро со снегом.

– Как хорошо, что ты проснулся, – сказал он, поставил ведро, с трудом закрыл дверь и подошел к Хаято. – Если бы не проснулся сегодня, умер бы.

От него сладко пахло, и рот Хаято наполнился слюной. Он давно