Сто жизней Сузуки Хаято - Мария Александровна Дубинина

– Что ты делаешь?! – звонко воскликнул он.

– Пахнет… вкусно, – едва ворочая языком, ответил Хаято и смутился, когда в животе громко заурчало. Ишинори захлопал заиндевевшими ресницам, а потом вдруг рассмеялся.

– Ты смешной! – выдохнул сквозь смех. – Но у меня нет еды. Ни крошки.

Хаято не понимал, как тут можно веселиться, но улыбка Ишинори заставила его самого улыбнуться. В тот зимний день Хаято узнал, что это Ишинори вылечил его травами и порошками, которые нес с собой в узелке. Откуда у него лекарства, когда не было ни еды, ни даже одежды по размеру, Ишинори не объяснил. Хаято быстро сообразил, что есть вопросы, на которые новый друг не даст ответов, да они ему и не требовались. Еще два дня провели в заброшенной хижине, доели те крохи, что нес с собой Хаято, а после вышли из леса. Оказалось, он не дошел до опушки всего ничего. Оба мальчика радовались, что больше не надо брести в одиночестве, и с тех пор шли вместе, не преследуя никакой особой цели, кроме как просто выжить, найти ночлег в тепле и столько еды, чтобы можно было поесть и взять в дорогу.

Зиму кое-как пережили. Странно, но рядом с Ишинори Хаято больше ни разу не заболел. Одно было плохо – заходить во встречающиеся по пути деревни Ишинори наотрез отказывался, отправлял туда Хаято, хотя даже тот понимал, что один вид маленького голодного Ишинори разжалобил бы самого жадного и злого из людей. Более того, однажды Хаято во сне сжал в кулаке прядь его волос – наверное, тогда ему просто приснился кошмар – и утром обнаружил на коже черные грязные разводы. А чуть позже и другую, не менее удивительную вещь: волосы Ишинори были вовсе даже не черными, а белыми!

– Ты, что ли, седой? Как старик? – удивился Хаято. Их пустили в маленький храм и накормили, а потом позволили остаться столько, сколько надо, но Ишинори твердо заявил, что утром они сразу уйдут. Хаято не понимал, почему бы им не побыть тут до весны?

– Мне нельзя, – ответил Ишинори и отвернулся. Теперь он больше не скрывался и прямо при Хаято мазал волосы какой-то вязкой дрянью, отчего они приобретали темный цвет и становились тусклыми и невзрачными. Брови он тоже окрашивал, а вот ресницы не решался, оттого и казалось, будто они в инее.

– Почему нельзя? Кто может тебе запретить? – продолжал допытываться Хаято.

– Я сам себе запрещаю.

А потом подсел к Хаято поближе и взял за руку, пачкая в краске, в глаза так заглянул – жалобно, но при этом со взрослым упрямством: не тем, с каким дети повторяют одну и ту же ошибку, пока не научатся, а тем, которое появляется от уверенности в своей правоте.

Много позже Хаято узнает новое слово – непреклонность. Ишинори уже тогда был непреклонен в своих решениях.

– А разрешить себе ты можешь? – спросил Хаято.

– Ты мой друг, Хаято, – вместо ответа произнес Ишинори, и в уголках серых глаз заблестели слезы, – прошу, просто поверь мне. Нам надо идти дальше. Мне надо…

Именно тогда Хаято впервые понял, что не сможет оставить его, а ведь именно об этом думал Ишинори, заканчивая фразу. Хаято обнял его, и чтобы успокоить, и чтобы согреться.

– Пусть будет так, мне все равно. Утром поблагодарим монаха за ночлег и еду и уйдем, если ты этого хочешь.

Ишинори громко сопел, стиснутый в не по-детски крепких объятиях, но вскоре затих, от усталости провалившись в сон. Хаято уложил его, накрыл одеялом и лег рядом, стараясь не думать о том, что ждет их завтра. Вдвоем они справятся со всем, чем угодно.

– Какой красивый у тебя нож, – с завистью протянул Хаято.

Они с Ишинори остановились у реки. Весна уже наступила, но вода была очень холодной, какое тут купаться. Но Ишинори, морщась и охая, все равно, не раздеваясь, плескался на мелководье – не любил быть грязным, а бродяжничая, тяжело оставаться чистым. Хаято тоже умылся, но на большее его не хватило, так что он сидел на берегу и случайно заметил торчащую из вещей Ишинори рукоять ножа. Он выглядел дорого, и Хаято не удержался от соблазна посмотреть поближе. У самого нож был совсем простой, он забрал его из дома. Сам по себе он никакой ценности не имел, но для Хаято служил последним напоминанием об отце.

И все равно нож Ишинори вызывал зависть.

– А? – Ишинори обернулся, откидывая назад намокшие волосы. Опять будет вонять краской, если от влаги появятся светлые проплешины. – Что ты сказал?

Он увидел в руках Хаято свой нож и нахмурился.

– Красивый, – повторил Хаято и рассек лезвием воздух. – Дорогой, наверное. Откуда он у тебя?

– Нашел, – ответил Ишинори и выбрался из воды, босыми ногами прошлепал по гальке и навис над Хаято. – Если понравился, забирай.

Хаято с сожалением вернул оружие на место.

– Нет. Ты его нашел, значит, он твой.

Ишинори равнодушно пожал острыми плечами, и больше они об этом не заговаривали до одного пасмурного дня месяца яёй, когда солнце, устав пробиваться сквозь пелену облаков, совсем в них растворилось, и мелкая мокрая сыпь оседала на коже, подгоняя в поисках укрытия. Они шли вдоль дороги, вокруг была пустошь, и Ишинори казался особенно напряженным и, пожалуй, напуганным. К тому моменту Хаято уже решил для себя, что тот сбежал из дома, может, с ним плохо обращались, может, хотели продать. Он точно знал, что бедные семьи вынуждены так поступать, чтобы сохранить жизнь хоть кому-то из многочисленного потомства, тем более что Ишинори казался слабым и болезненным. От такого в хозяйстве прока мало.

Хаято начал поглядывать на товарища по несчастью уже другими глазами. Он не был любопытным, потому и до сих пор не приставал с лишними расспросами, но теперь заинтересовался – прав ли он? Даже жалко стало пацана, Хаято хоть родители любили, и ничего бы этого не было сейчас с ним, останься они живы…

– Стой, – вдруг велел Ишинори. Хаято ушел немного вперед, закинув руки за голову и считая ворон, остановился и с удивлением обернулся.

– Чего? Приспичило, что ли?

Ишинори смотрел мимо него, туда, куда, чуть извиваясь, уходила дорога в обрамлении бурьяна. Хаято прищурился и разглядел на горизонте группу людей, шедших навстречу. Со вчерашнего дня они не увидели ни одного путника, а тут сразу трое.

– Может, у них найдется лишняя лепешка, – с надеждой предположил Хаято