Кто вы, профессор Верещагин 1 - Татьяна Матуш

Борисов в уличном жаргоне был не очень силен, в училище Правоведения, которое он имел честь закончить, этот предмет не преподавали. Но полковника он понял.

— Никак нет. Правда оказалась. Революсионэров обнаружили и даже взяли… вот только с адской машинкой промашка вышла.

— Удивительная получилась история, — Шуваев толкнул по столу в сторону штаб-ротмистра кожаную папку, — Извольте ознакомиться. Отчет, так сказать. По горячим следам… Пока урядник у черта на рогах ловил каких-то студентов, шестеро мазуриков вошли в отделение банка и, угрожая револьверами, потребовали наличность. Векселя их не заинтересовали.

— Водрузили на стол жестяную коробку и объявили ее адской машинкой, — вслух зачел Борисов и поднял вопросительный взгляд.

— Не блефовали, — не стал его томить полковник, — уже после их ухода выяснили, что в коробке и впрямь адская машинка с гремучим студнем. И гвоздей мелких насыпано вперемешку с железной стружкой. Рвани она, архангелу Михаилу пришлось бы срочно еще одни небесные чертоги возводить. Так-то. Управляющего связали, старшего кассира связали, остальных просто положили лицом вниз. Сейф рванули динамитом: сунули колбаску в замок и вынесли с одного раза… Умельцы, золотые руки. Оторвать бы их по самые уши!

— Сколько взяли? — непослушными губами едва выговорил Борисов.

— Пять тысяч золотом и восемьсот пятнадцать кредитными билетами.

— Нам конец, — мертвым голосом сообщил штаб-ротмистр, — отставкой не отделаемся, тут каторгой пахнет. Дал бы хоть Господь какую войну. Искупить, так сказать, кровью.

— Ишь чего захотел, войну ему, — Шуваева скривило так, словно ему пришлось живьем проглотить плод противоестественной любви лимона и кактуса. — Может, еще и Анну на шею? Нет, дражайший Петр Михайлович, так легко вы не отделаетесь. Размечтались! С этого дня при губернском управлении создана особая группа и вы лично ее возглавляете. Приказ уже готов, выйдете — у секретаря ознакомитесь. Берите наших лучших людей, необмундированых, казаков, черта лысого с рогами — но чтобы эту шайку любителей дамских чулок и их предводителя… как он там себя называет?

— Ангел, Андрей Владимирович?

— Да? — нездорово оживился Шуваев, — поди, падший. Утренняя, так сказать, звезда… Вот, чтобы эта звезда сидела у меня в подвале, а потом пошла по этапу. А деньги вернулись в банк. Вам все ясно?

— Так точно, ваше высокоблагородие. Будет исполнено.

* * *

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в нежные розовые и золотистые оттенки. Вода в реке была спокойной, словно зеркало. Вдали виднелись силуэты рыбацких лодок, медленно плывущих по течению. Воздух был напоен свежестью, смешанной с ароматом цветов, растущих вдоль берега.

На другом берегу темнел редкий лиственный лес, зелёные кроны деревьев плавно переходили в голубое небо. Птицы кружили над водой. Рядом послышался басистый звон колокола Богоявленского собора, с другого берега ему ответил более тонкий и звонкий голос Николы Мокрого.

Я сидел на подоконнике, подтянув колено к подбородку, и бездумно смотрел на реку. Нахально занял обычное место Семена Гири… но тому было не до меня.

Слегка разросшаяся компания, казалось, была подшофе. Нет, надергаться «за успех нашего безнадежного дела» пока не успели, четверых молодых парней и Сойку пьянила нежданная удача.

— Миллион… надо же, — покачал головой Пианист, недоверчиво глядя на собственные руки, — это ж… даже учитель мой, Васятка Без Пальца столько не подымал.

— Выходит, я всю свою родню кормить досыта могу. Лет десять, — отозвался Гиря. Двое молодцов-близнецов, взятых в дело «за лихость», ну и для количества тихонько, потрясенно молчали в углу. Приличных слов они знали мало, а ругаться не хотелось. Не столько рядом с Сойкой, та была своя в доску, сколько рядом с непонятным типом в драных сапогах, который вот так, небрежно, за здорово живешь, сделал уличную шпану очень состоятельными людьми. Я это отлично видел и не мешал.

Каждый переживает стресс по-своему. Сойка, вон, кулинарить затеяла…

— Что ж только десять? — улыбнулся я, — поднимай выше. Пятнадцать.

Спрыгнул с подоконника и направился к дверям.

— Не понял, — удивился Гиря, — ты куда? А… э… делить?

— Без меня разделите, — я вынул из внутреннего потайного кармана тонкую пачку довольно крупных купюр, на миг развернул их веером и снова спрятал, — я свою долю уже взял. Остальное — ваше.

Пианист нахмурился. Сойка глядела на меня во все глаза. Близнецы… ну, те были на своей волне.

— Это же совсем мало. Даже не десятая часть, — спорить я не стал. Парень был прав. — Ты же все придумал, ты нас на студентов навел, адскую машинку добыл. Почему тебе меньше всех? Это нехорошо.

Я добродушно рассмеялся:

— А грабить — это вообще нехорошо, тебе это в голову не приходило? Революционная мысль, да?

Сойка быстро и решительно пересекла комнату, встала в дверях, вздернула подбородок и, взглянув на меня в упор, потребовала:

— Объяснись. Пока добром спрашиваем.

Улыбка, немного шальная, немного идиотская — моя личная реакция на стресс, никак не хотела уходить с лица. Да кому она мешает?

— Все просто. Мне больше не нужно. Мне по этой земле бегать всего два месяца осталось. С собой не заберешь. Отчего бы хорошим людям не оставить?

Девушка не шевельнулась, но настороженность из темных глаза пропала, уступив сочувствию.

— У тебя что… чахотка, что ли?

— Или того… мишень на лбу нарисовали. — предположил Гиря. — Так ты скажи, может, не все так худо.

— У меня непримиримые противоречия с жизнью и временем, — «объяснил» я, — не берите в голову. Все будет хорошо. Когда-нибудь, с кем-нибудь. Очень возможно, что даже с вами.

Аккуратно отодвинув Сойку, я вышел во двор, в переулок, а там и на набережную. Река казалась бесконечной, её воды несли с собой историю многих поколений, проходивших через эти места.

Ограбление Земляного банка было одной из таких историй. Я изучал его очень тщательно, с часами в руках, посекундно. Здесь отметился сам Игорь Граве, легендарная личность, стоявшая у истоков «Народной Воли».

Интересно, изменится история от того, что я опередил Граве и товарищей всего на сорок минут? Ведь больше я не менял ничего.

Смотреть на великую реку с высокого берега было все равно, что медитировать. Тонкой, незаметной струйкой в нее нечувствительно вплеталась личная история