Шеф с системой. Великий турнир - Тимофей Афаэль

Сломался — в мусор. Вот ваша главная беда, Князь. Ваша гордыня, которая чуть вас не убила. Упёрлись, давили, ломали — и довели до того, что чуть не сдохли на столе в деревенской лечебнице.

Всеволод смотрел на меня с удивлением.

— Но раз вы наконец предлагаете работать нормально, — я сбавил тон, потому что злость ушла и остался только свинцовый откат, — значит, будем. Встанете на ноги и тогда сядем и обсудим.

Его грудь начала подрагивать — сначала мелко, едва заметно. Потом сильнее. Губы сжались, разжались, и из груди Великого Князя вырвался хриплый каркающий смех.

Всеволод смеялся, прижимая ладонь к зашитому боку, потому что каждый рывок отдавался болью, но остановиться он не мог. Его серое лицо стало живым, и морщины вокруг глаз из злых превратились в смешливые.

— Ты… — он пытался говорить сквозь смех. — Ты мне… сердце зашил… и тут же… по морде надавал…

— Хватит ржать! — я вскочил с табурета так, что тот опрокинулся. — У тебя швы разойдутся, придурок! Я второй раз тебя с того света вытаскивать не буду!

Всеволод пытался остановиться, но не мог. Его трясло, из глаз текли слёзы, и он прижал ладонь к зашитому боку, потому что каждый рывок смеха отдавался болью, но остановиться у него не получалось.

— Лежи! — я навалился на его плечо, удерживая. — Лежи, блин! Не двигайся!

Всеволод затих, но на его губах осталась улыбка.

— Повар, — прохрипел он. — Ты — первый человек… за всё время… который обругал меня придурком.

— Привыкайте, Ваша Светлость, — я убрал руку с плеча. — Если мы будем работать вместе, я вас ещё не так назову.

Всеволод закрыл глаза. Улыбка осталась на губах.

— Работать вместе, — повторил он, будто пробуя слова на вкус. — С поваром из Слободки. Отец бы в гробу перевернулся.

— Значит, хорошая идея, — сказал я.

Всеволод хмыкнул. Потом затих. Дыхание его выровнялось.

Я сидел на поднятом табурете и смотрел, как засыпает Великий Князь Севера. На его лице ещё держалась улыбка, и от неё серые щёки казались чуть менее серыми.

Лёд тронулся. Этого пока достаточно.

Я встал и вышел из палаты. В коридоре стояли Оболенский, Ермолов и Панкрат. Все трое молчали и смотрели на меня.

— Будет жить, — сказал я. — И, кажется, даже поумнеет.

Я прошёл мимо них, вышел на крыльцо, сел на ступеньку и закрыл глаза. Солнце грело лицо.

Впереди — финал турнира, от которого зависело… Даже не знаю, что теперь от него зависит. Спор-то мы с князем не аннулировали ещё.

Да и Аньку жизни поучить еще надо.

Но это потом. Сейчас можно просто сидеть и дышать.

Глава 20

Пять дней в Бобровке пролетели как один длинный рабочий день.

Я не сидел без дела — не умею, да и некогда было. Пока Князь лежал на лавке и пил бульон, который Мишка таскал ему три раза в день, я перетряхнул лечебницу сверху донизу.

Первым делом взялся за куб Анисима. Аппарат работал, но криво — змеевик грелся неравномерно, конденсат терялся на стыках, и небольшая часть полезных веществ при перегонке улетала в воздух вместо того, чтобы капать в миску. Мы с Анисимом разобрали всю конструкцию, переделали соединения, добавили второй сухопарник для двойной очистки и приделали медную рубашку на змеевик, чтобы охлаждение шло ровнее. Анисим возился со своим детищем, прикусив язык от усердия, и его красный нос блестел от пота, но руки не дрожали. За время трезвости бывший пропойца обрёл то, чего у него не было даже в лучшие времена, — цель.

Потом натаскивал Панкрата с Мишкой. Показал, как варить укрепляющий отвар из шиповника с мёдом — для тех, кто выздоравливает после горячки. Научил делать мазь, которая вытягивает жар из воспалённых суставов. Оставил рецепт питательной каши на костном бульоне с печёнкой — для чахоточных детей, которых привозили из окрестных деревень и которым нужно было набирать силу.

Мишка записывал. Сидя на табурете, царапал угольком на бересте мои рецепты, высунув от старания язык. Почерк у него был кривой, но упорство — железное.

Марго помогала молча, как помогала всегда. Бывшая убийца оказалась лучшей сиделкой, какую я видел. Её руки, которые когда-то держали нож у моего горла, теперь меняли повязки с такой аккуратностью, что больные засыпали под её пальцами. Панкрат был прав. Люди, которые умеют причинять боль, лучше других понимают, как её снимать.

К пятому дню мы сделали запас экстрактов на три месяца, модернизировали куб и распланировали дальнейшую постройку крыльев нашей лечебницы. Панкрат стоял на крыльце, смотрел на ровные ряды склянок с вытяжками, которые Анисим расставил на полках, и кивал с выражением командира, принявшего укреплённый форпост.

— Справишься? — спросил я.

— Справлюсь, — ответил он, и этого было достаточно.

Княжеская карета прибыла на шестое утро. Была она без гербов и выглядела по-простецки. Оболенский позаботился, чтобы никто по дороге не узнал, кого везут.

Князя несли на носилках. Он мог идти — я разрешил ему вставать со вчерашнего дня, и он прошёлся по палате два круга, держась за стену, но до кареты нести было правильнее — трясти свежую жилу на кочках и без того придётся.

Всеволод лежал на носилках и молчал. Лицо его за пять дней порозовело — бульон, печёнка и крапива делали своё. Глаза стали яснее, щёки чуть наполнились. Он уже не выглядел покойником, скорее — человеком после тяжёлой болезни, который злится на собственную слабость.

— Осторожнее, — сказал я Ермолову, когда гвардейцы поднимали носилки в карету. — Не трясите. Каждый толчок — удар по жиле.

— Понял, — Ермолов кивнул и рявкнул на извозчика. — Шагом. Всю дорогу шагом. Рысью пойдёшь — повешу.

Извозчик побледнел и вцепился в поводья.

Матвей забрался в карету и сел в углу, прижимая к себе сумку с инструментами. Я сел напротив Князя. Оболенский и Ермолов ехали верхом, по сторонам от кареты. Панкрат стоял на крыльце и смотрел нам вслед, пока карета не скрылась за поворотом лесной дороги.

Колёса заскрипели по тракту. Карету покачивало и крупные толчки отдавались толчками, от которых Всеволод стискивал зубы.

Первый час ехали молча.

Всеволод лежал на подушках с закрытыми глазами, и я не мешал — после пяти дней на лавке человеку нужно привыкнуть к движению, даже если это движение — мягкое покачивание кареты. Матвей сидел в углу и смотрел в окно на проплывающий лес. За стенкой мерно цокали копыта конвоя.

Я думал.

Князь предложил работать вместе. Звучит красиво, но я прекрасно понимал, как он это видит. Сашка-повар становится Сашкой-придворным-лекарем. Варит эликсиры