Беглый в Гаване 3 - Азк

Мы сели. Он не предлагал чай. Не спрашивал, откуда я. Просто сразу начал:

— Что у вас есть?

— Начнём с главного. Иск на 17 миллиардов — это не сумма. Это спор о праве малых стран говорить вслух. Если проиграет Никарагуа — проиграет вся Латинская Америка. А если выиграет — откроется лавина исков.

— Да, — кивнул он. — Поэтому Америка будет бороться не публично на процессе через адвокатов. А изнутри. Через судей.

— Мы это понимаем. Уже ведём тщательную проработку этого вопроса по всему составу. Знаем, кто склонен к компромиссам, кто боится шума, кто зависит от положения жены и кредитов на дом.

Суро слегка прищурился, с интересом.

— Какие у вас прогнозы?

— Из пятнадцати судей — четыре открыто против, трое — склонны к нейтральности. Остальные — под вопросом. Француз — легко поддаётся под культурное влияние. Японец — молчит, пока не вынесут коллективное мнение. У канадки — эмоциональный канал через одного южноафриканца.

— Председатель?

— На грани. Болеет. Но не потерян. Мы бы хотели… помочь ему почувствовать себя лучше. Чтобы он мог судить по совести. А не под гнётом собственных органов.

Суро молчал. Потом встал, открыл шкаф, достал из книги конверт. Протянул мне.

— Это его адрес. Лично я вам его не давал. И ничего не знаю. Но я верю, что если кто-то может изменить ход дела — это будет не страна, а конкретный человек, у которого вдруг перестало болеть.

Я взял конверт. Бумага была шершавая, как старый холст. Почерк — красивый, по-старому выверенный.

— А вы, Суро?

— Я?

Он посмотрел в окно.

— Я уже всё сделал. Передал. А дальше — ваша игра, ваш пас в ней, ваша ответственность.

Я встал, пожал ему руку. Она была холодная, но крепкая. Он улыбнулся слегка:

— Если вдруг встретитесь с ним — не говорите ему, что он спасает мир. Просто скажите, что он ещё нужен.

* * *

Я изучил адрес и отправился пешком. Дом стоял в тихом квартале — кирпичный особнячок, скрытый за стриженными живыми изгородями, с садом, где скоро клёны будут сыпать свое золото прямо на дорожки. Возле калитки — старая скамейка, а через дорогу — небольшой сквер с лавочками и кормушками для птиц.

Я занял позицию не прямо напротив, а чуть в стороне, под видом человека, который просто присел отдохнуть. В руках — сложенная газета, под мышкой — папка. Пальто старое, лицо усталое. Никакой угрозы. Прошло минут сорок ожидания и размышлений.

Из калитки вышел невысокий мужчина, в тёмном костюме, шляпе и шарфе, несмотря на относительно тёплую погоду. Он опирался на трость — не театрально, а как человек, который действительно считает шаги. Шёл в сторону сквера. Посмотрел на лавочки, выбрал ту, что стояла рядом со мной. Опустился со вздохом. Рядом — метра два, не больше.

Я молчал. Он тоже. Минут пять.

Потом он первый заговорил:

— Погода у вас тут стабильнее, чем мои почки. А воздух… он как будто знает, где болит.

— А у меня в последнее время плечо сводит на перемену ветра. И поясницу ломит, когда иду вверх по ступенькам. Но вы правы: воздух здесь — как компресс. Только не лечит.

Он повернул голову, посмотрел на меня. Внимательно. С прищуром, в котором узнавалось: этот человек привык видеть то, что под масками.

— Не местный вы, — сказал он.

— Нет. Временно. По работе.

— Лечите?

— Иногда. Когда вижу, что могу помочь.

Он усмехнулся. Усталой улыбкой пожилого человека, который многое понял, но не спешит делиться.

— Я в этом возрасте уже не верю в помощь. Только в отложенное ухудшение.

— А если не ухудшение? А если хотя бы… облегчение? Без таблеток. Без анализов. Просто — дыхание чуть глубже, походка чуть легче.

Он посмотрел на меня пристальнее. Наступила тишина. Птицы щёлкали в ветвях, а ветер гнал по тротуару уже упавшие листья, как старые письма.

— Вы… — сказал он, — с какой стороны?

— С той, где хотят, чтобы вы прожили ещё немного. Не ради них. Ради себя.

— А я сначала подумал, что вы от американцев. Они тоже любят улыбаться перед тем, как начинают убеждать.

— Нет. Я не убеждаю. Я просто… чувствую, что вы носите в себе вес, который можно хоть немного снять.

Он помолчал. Потом, добавил через пару тяжелых вдохов почти шёпотом:

— Почки…

— А еще лёгкие.

— Колени.

— Плюс спина.

— Головные боли.

— И дрожь по ночам, да? — добавил я. — Когда не страх, а просто внутренний сбой ритма.

Он кивнул. Медленно. Очень медленно.

— Если я сейчас соглашусь… — начал он.

— Вы просто посидите. А я рядом. Не прикасаясь. Только позволю… потоку пройти сквозь.

Он не ответил. Просто закрыл глаза.

Я сделал шаг ближе. Сел рядом. Положил руку на спинку скамьи — не касаясь его. И — начал работу.

Я подстроился к его ритму, как дышит, как стучит сердце, как циркулирует кровь в венах. Тепло пошло не от ладони — изнутри него самого. Я только открывал каналы, отпуская напряжение, мягко размыкал напряжённые связи, отключал внутренние «шумы».

Он задышал глубже. Спина расслабилась. Колени перестали подрагивать.

Прошло десять минут. Потом — ещё столько же.

Он открыл глаза.

— Что это было?

— Ничего сверхъестественного. Просто я умею… настраивать биосистему, если она готова и хочет бороться.

— А если я сейчас встану — не умру?

— Наоборот. Почувствуете, что ещё живы.

Он встал. Осторожно. Без трости.

— Господи… я…

— Не надо слов. Просто дышите.

Он молча посмотрел на меня. Потом тихо:

— Вы сказали, что не от правительства США.

— Я от тех, кто верит, что вы должны судить — по-человечески. Без давления. Без боли.

Он кивнул. Как человек, который не даёт обещаний, но принимает решение сердцем.

— Вас зовут?

— Костя.

— Спасибо, Костя. Вы сделали больше, чем вы думаете. Нам обоим.

— Позвольте вопрос?

— Слушаю вас внимательно, Костя. — Мое имя он произнес с явным удовольствием.

— Вам уже сделали предложение?

— Нет. Только звонили и просили о встрече.

— Можете потянуть время день, а лучше два…

— Для вас Кос-с-тя легко!

Сказав последнюю фразу он пошёл. Медленно. Но уверенно. Без трости.

А я остался на скамейке. Глядя, как ветер уносит листья и вместе с ними — старую боль.

* * *

Офис Фрица Лейтвиллера на Börsenstrasse 15 был выдержан в духе старой швейцарской школы — тёмное дерево, массивные окна и запах табака, впитанный в стены. Карнаух вошёл без приглашения — просто постучал костяшками пальцев и открыл дверь на правах хорошего знакомого.

— Юрий, —