Долг клана - Алексей Викторович Широков

была её характерная пауза — та самая, которую она делала, когда прикидывала шансы и решала, стоит ли предупреждать меня о них или лучше просто идти и разбираться по ходу. И судя по молчанию, пришла к выводу, что лучше идти. Ну и правильно, я и сам знал, что мы в коричневой субстанции по самое горло, и это далеко не шоколад.

— Добро. — И первой двинулась к выходу. — Выдвигаемся!

Алмазные дороги лежали пустыми — полис уже понял, что сегодня ночью лучше сидеть дома за закрытыми дверями, и даже самые неугомонные нижнеярусные бродяги попрятались по щелям. Это было хорошо: меньше гражданских на линии огня, меньше лишних глаз, меньше шума. Мы шли по крышам, перепрыгивая с одного здания на другое, и я замечал внизу то брошенный паровик с открытой дверью, то опрокинутый лоток торговца, то разбросанные чьи-то вещи — следы поспешного бегства людей, которых газ застал на улице. На перекрёстке третьего яруса мы наткнулись на тела — пятеро, все простецы, и смерть их была тихой и незаметной, без ран, просто легли и не встали. Морозовы рассчитали точно: за несколько часов нижние ярусы опустеют.

— Вперёд! — я махнул рукой, не останавливаясь. Остановиться значило начать думать о каждом из этих пятерых, а думать об этом сейчас я себе позволить не мог. Вот после — тогда можно будет. Если это после настанет. — Не задерживаемся. У нас есть задача.

Заражённых мы встретили чуть дальше, у поворота к водонапорному кварталу: пятеро, трое из которых имели клановую тамгу, но не морозовскую. Игнис сразу обвёл каждого алым, и я не стал ждать, пока они нас заметят — просто ударил первым, благо темнота и маски давали достаточно преимущества. Схватка вышла короткой и злой: заражённые дрались не как чародеи, а как механизмы, без хитрости, без отступления, напролом и на убой, и именно это их и губило в итоге. Механизм предсказуем. Механизм не импровизирует. Через полминуты пятеро лежали, и мы двинулись дальше, даже не сбившись с шага.

Башня выросла из темноты неожиданно — огромная, железо-бетонная туша старой постройки, ещё довоенной, с ржавыми боками и прожекторами, сейчас рисующими по улице световые полосы. На крыше торчали силуэты — трое, с пулевиками. Снайперы, расставленные грамотно: они контролировали все подходы и часть крыш соседних зданий. Серьёзный противник продумал позиции серьёзно.

— Астрид, правый угол. Николай — левый. У вас минута, — я говорил даже не шёпотом, а просто двигал губами, но этого было достаточно, и оба беззвучно растворились в темноте. — Марфа, как только снайперы сняты — нижняя дверь.

— Не учи учёного, поешь говна копчёного, — откликнулась наставница с такой интонацией, что я счёл за благо замолчать. — Готова.

Минута прошла тихо. Потом прожекторы мигнули и погасли — один, второй, третий. Астрид работала чисто, без лишнего шума, это была её специализация: сенсор видит, слышит и чует то, чего другие не замечают, и именно это делало её незаменимой в разведке. Морозовские снайперы так и не поняли, откуда пришла беда.

Четверо охранников у двери умерли прежде, чем успели что-то сделать. Двоих я взял сам — появился между ними из зелёной вспышки, благо расстояние было подходящим, и оба получили по ножу в основание черепа. Ещё двоих Марфа убрала настолько быстро, что я даже не уследил. Одного оставили живым — молодой морозовец, из незаражённых, Игнис подтвердил: чистый. Он смотрел на нас со смесью ужаса и какого-то странного облегчения, будто только сейчас понял, что натворил. Я пожалел его достаточно, чтобы просто связать, а не убивать, и не более того.

Первый этаж — насосная. Трубы, вентили, старые механизмы, гул работающих насосов и кислый запах чего-то химического, пробивающийся даже через фильтры маски. Игнис набросил поверх привычного поля зрения схему труб — красные линии там, где шёл газ, синие — чистая вода. Источник был на третьем этаже, и к нему вела узкая лестница в углу, явно не предназначенная для одновременного прохода более двух человек.

Второй этаж встретил нас тесным коридором и голосами за одной из дверей — я насчитал четыре-пять человек, говоривших вполголоса, и это значило, что они не ждут нападения или, что хуже, ждут, но притворяются. Я жестом показал своим: двое слева от двери, двое справа. Дмитрий скользнул на позицию с той лёгкостью, которую даёт только привычка к таким делам — Дмитрий вообще был из тех бойцов, кому в тесных пространствах вольготнее, чем на открытом поле, поскольку открытое поле требует размаха, а коридор — точности. Я подождал секунду, убедился, что все готовы, и ударил по двери живицей.

За дверью оказалось восемь человек, и морозовцы таки нас ждали — просто нарочно создавали ощущение беспечности. Комната в один миг превратилась в ад: лёд вспарывал воздух со всех сторон, шипы вылетали из стен, ледяные копья прошивали пространство по диагонали в расчёте накрыть сразу нескольких. Я ушёл под первый залп, буквально провалившись на колено, пропустил копьё над головой и ответил коротким огненным выбросом, не чарами — просто живицей, плеснул перед собой зелёным, отгоняя ближайших. В узкой комнате это сработало хорошо: морозовцы отпрянули, потеряли темп, и этого хватило, чтобы Марфа вошла полноценно.

Наставница в бою — это зрелище, заставляющее задуматься о смысле жизни в самом экзистенциальном смысле. Она двигалась так, что я иногда терял её из виду, просто потому что она оказывалась там, где только что никого не было, и каждое её движение заканчивалось для кого-то из противников очень неприятными последствиями. Я занял другой угол и работал по своим целям, стараясь не отвлекаться на чужие участки — в групповом бою главное не мешать своим.

Один из морозовцев вдруг изменился прямо в разгаре схватки. Игнис полыхнул предупреждением — алый ореол стал ярче, насыщеннее, — и я увидел, как боец перестал защищаться. Вообще перестал. Он просто пошёл на меня напролом, игнорируя удары, и единственное, чего он хотел — дотянуться. Коснуться. Это была уже не схватка — это было нечто другое, и от этого другого по коже шло что-то неприятное. Я не стал ждать, пока он дотянется: один удар, направленный, точечный, и огонь сделал своё дело. Смотреть на это было тяжело, но смотреть на то, что он сделал бы дотянувшись, было бы тяжелее.

Остальные семеро сдались, когда поняли, что остались одни. Не из трусости — просто незаражённые сохраняют инстинкт самосохранения, а он в какой-то момент подсказывает, что продолжать