Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

— Не все, кто так думает, говорят так, чтобы хотелось записать.

— Значит, мне повезло с речью.

— Не повезло. Вы стараетесь.

Это было — очень точно. Малявин видел, как я подбираю слова. Я действительно подбирал. Это был навык, который я отрабатывал всю взрослую жизнь — не в этой, в той, — потому что в моей профессии слова были инструментом, и инструмент нужно было держать в порядке.

— Стараюсь, — согласился я. — Не отрицаю.

Малявин кивнул.

Один из старшин, тот пожилой с седыми усами, заговорил впервые.

— Капитан.

— Да, старшина. Простите — как зовут?

— Старшина Нечаев. Из батальона Безуглова.

— Слушаю.

— Я воюю с финской. Воевал с двадцать второго июня. Я слышал то же самое, что вы сейчас говорите — слышал, но другими словами. От разных командиров, в разное время. Иногда — кусками. Иногда — целиком, у одного-двух.

Я слушал.

— То, что вы делаете, — продолжил он, — это вы говорите всё это вместе. Целиком. И называете. Это редко.

— Нечаев. Вы могли бы сказать это сами.

— Не мог бы. Я знаю, как делать. Я не знаю, как назвать. Это разное.

— Это разное, — согласился я. — Я тоже знал не сразу.

— Откуда узнали?

Я смотрел на него секунду.

— От людей, которые умели называть.

— Где они?

— Мёртвые в основном.

Нечаев кивнул. Не удивился, не расстроился. Просто кивнул — как человек, который сам много раз слышал «мёртвые в основном».

— Тогда вы — продолжаете.

— Да.

— Это правильно.

Он замолчал. Старшины обычно говорят коротко, и Нечаев был типичный старшина: сказал то, что хотел, и закрылся.

Я смотрел на костёр. Думал — Нечаев попал в самое существо. Всё, что я делал здесь, было — продолжать. Зуева, Капустина, Рябова. Тех, кого я в той жизни тоже знал — учителей моих, военных и не очень, которых уже не было. Это была одна цепочка, разнесённая по векам. Один разговор у костров — продолжающийся.

Все, кто учил меня, были в этом костре.

Я молча кивнул Нечаеву. Он кивнул в ответ.

Корнилов угостил меня чаем у себя в избе.

Изба была командирская — простая, чистая, без излишеств. На стене — карта, на столе — самовар (откуда самовар у полкового командира формирующейся дивизии — я не спросил). Чай был настоящий — не «чай», как в окопах, а чай.

Корнилов налил две кружки. Сел напротив.

— Капитан. Я хочу спросить вас.

— Слушаю.

— Сколько вам лет на самом деле?

Я смотрел на него.

— По документам — двадцать один.

— Я знаю, что по документам. Я спрашиваю не по документам.

— Тогда я не отвечу.

— Не «не могу» — «не отвечу»?

— Не отвечу.

Корнилов кивнул.

— Принимаю. Это честнее, чем «дед охотник».

— Дед охотник — это я говорил младшим.

— А сейчас?

— Сейчас не говорю.

— Почему?

— Потому что у нас есть метод. Он работает. Откуда метод — это вопрос десятый. Если хотите — вопрос для будущего. Сейчас — только метод.

Корнилов отпил чая.

— Я слышал такое, — сказал он. — Не от вас. От другого человека.

— От кого?

— Не назову. Тоже инструктор, в другом штабе. Не я ему вопросы задавал — он мне. Тогда я не понял, что он имел в виду. Теперь понимаю.

Я смотрел на него.

— Корнилов. Вы — один из них?

— Из кого?

— Из тех, у кого много вопросов и мало ответов.

— Возможно.

— Тогда вы знаете, что вопросы я не люблю.

— Знаю. Поэтому пью с вами чай, а не сижу за столом протокольно.

Я молчал.

— Капитан, — сказал Корнилов. — Я вам кое-что скажу. Не для записи, не для рапорта. Для вашего сведения.

— Слушаю.

— В Москве знают про вас. Не «слышали». Знают.

— Я в курсе.

— В курсе чего?

— В курсе, что знают.

— Откуда?

— От разных людей. Это уже год — мне намекают. Не уточняют.

— А вы не хотите уточнить?

— Когда позовут — узнаю. Звать пока не зовут.

Корнилов смотрел.

— Это правильная позиция.

— Это единственная позиция.

— Согласен.

Помолчали.

— Капитан. Один совет, если позволите.

— Разрешаю.

— Когда позовут — не идите один.

— Я и не пойду.

— С Огурцовым?

— И с Огурцовым.

— Хорошо.

Это было странно. Корнилов, которого я знал три дня, давал мне совет, которого я ни от кого не ожидал. И знал про Огурцова, с которым я его не знакомил.

— Корнилов.

— Да.

— Откуда вы знаете про Огурцова?

— Из тех же мест, откуда знают про вас.

— Вы из Москвы.

— Я из Москвы. Был. Сейчас — командир полка. Но связи остаются. Это нормально.

Я смотрел на него.

— Вас сюда специально поставили?

— Возможно.

— Зачем?

— Чтобы вам было легче работать.

— А может быть — чтобы за мной смотреть?

— Может, и это, — согласился он. — Это две функции одного человека. Я выполняю обе. Но я честен: я не против вас. Я с вами.

— Откуда уверенность?

— Я читал ваши документы. Все, что есть. И я согласен с ними. Поэтому я — с вами.

Я думал.

Это было новое — открытое признание, что в полку, рядом со мной, стоит человек из Москвы. Не противник, но «двойная функция». Алтунин, видимо, не зря молчал двадцать пятого декабря про «выше». Это и была вторая часть пирамиды: Шмыгалёв сверху, Корнилов сбоку. Шукшин — между. Я в середине, но в разноуровневой огранке.

Это можно было воспринять как сетку — или как клетку.

Я выбрал — сетку.

— Корнилов.

— Да.

— Спасибо за честность.

— Не за что.

— И за чай.

— Не за что.

Я встал.

— До завтра.

— До завтра, капитан.

Я вышел. Снаружи уже совсем стемнело. До Нового года оставалось часа четыре.

В блиндаже — школьном подвале с дубовыми партами — Огурцов уже был.

Он сидел у печки, смотрел в огонь. Дёмин — у стены, что-то писал. Кулик и Тарасов — на нарах, в одежде, дремали (они отработали с утра, имели право).

Я сел рядом с Огурцовым у печки.

— Как чай?

— Чай был. И разговор был.

— О чём?

— О том, что Корнилов — из Москвы. И что в Москве знают.

Огурцов кивнул. Не удивился.

— Я подумал, что он не похож на полкового командира.

— Не похож?

— Он тебя слушал так, как полковой не слушает капитана. Слушал как — равного.

— Не равного, Сёма. Слушал как — свидетель.

— Это и есть равный, — сказал Огурцов.

Я посмотрел на него. Он сидел, смотрел в огонь, не на меня.

— Сёма, ты сегодня умный.

— Я каждый день умный, ты не замечаешь. — Помолчал. — Серёж.

— Да.

— Скоро Новый год.

— Через три часа.

— Праздновать будем?

— Будем.

— С кем?