Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

— Кулика разбудить?

— Если захочет.

— Захочет.

Огурцов встал, пошёл будить Кулика. Дёмин оторвался от блокнота — заметил, что что-то происходит.

— Что?

— Новый год.

— Знаю. Мы празднуем?

— Празднуем.

— У меня есть полбутылки спирта.

— Откуда?

— Старшина расщедрился.

— Хороший старшина.

— Старшина просто выполняет тариф: новый комбат — полбутылки. Уставная норма для уважения.

— Это ты пошутил?

— Пошутил, — подтвердил Дёмин. — Привыкаю к майорскому юмору.

— Получается.

Кулик и Тарасов проснулись. Огурцов достал кисет, мы закурили на пятерых — кисет на пятерых я не помнил, чтобы делил, у меня была привычка делить только с Огурцовым. Сегодня — все.

Дёмин разлил спирт по кружкам — по половинке, осторожно. Я смотрел на нашу маленькую компанию. Подвал, парты, печка, четверо мужчин и я. За окном — тёмный двор, снег, отдалённое движение колонны (где-то проходила машина с прожектором, и луч скользнул по подвальному окну).

— Тысяча девятьсот сорок третий, — сказал Дёмин. — Наступает.

— Наступает, — подтвердил Кулик. Это были первые его слова за вечер.

— Что в нём будет? — спросил Тарасов.

Все посмотрели на меня.

Я думал секунду. Я знал — Курск, освобождение Украины, выход к Днепру. Большая часть года будет тяжёлая, во второй половине — мы пойдём вперёд по-настоящему. По моим расчётам — на этот раз быстрее, потому что метод расходится, и ошибок будет меньше.

Это знание я не должен был говорить.

Но я мог сказать другое.

— Перелом, — сказал я. — Сорок третий — это год, когда станет ясно, чем кончится война.

— Не «когда»? — спросил Тарасов.

— Не «когда». «Чем». Когда — это ещё долго. Чем — это уже скоро.

Огурцов кивнул.

— Это хорошо, — сказал он. — Если знаешь чем — легче ждать когда.

— Это и есть, — сказал я. — Логика.

— Я логичный, — сказал Огурцов.

Засмеялись все — тихо, чтобы не разбудить тех, кто в подвале спал в дальнем углу. Я тоже смеялся. Это было редко — я смеялся в полную силу. Сегодня — было можно.

— За сорок третий, — сказал Дёмин.

— За сорок третий.

Чокнулись. Выпили. Спирт обжёг — я давно не пил ничего крепкого, но было кстати. По телу пошла тёплая волна.

Огурцов передал мне кисет — мы сделали ещё по затяжке. На улице было тихо. Кто-то — далеко, может, в соседнем доме — пел что-то протяжное, женский голос. Песня была негромкая, я не разбирал слов.

— Хорошее место, — сказал Кулик.

— Хорошее, — согласился Тарасов.

— Тыл, — сказал Дёмин.

— Тыл, — подтвердил я.

Мы помолчали.

В тетради у меня было сорок одно имя. В подвале со мной — четверо живых. Где-то в Сталинграде — Петров. Где-то в Москве — Серебров с письмом, на которое я ещё не ответил. Где-то в штабе фронта — Алтунин и Шмыгалёв. Где-то ещё выше — те, о ком Алтунин сказал «не сейчас».

Все эти узлы держали друг друга.

Это было в новогоднюю ночь сорок третьего года самым важным.

Я закрыл глаза на секунду — впитал ощущение. Потом открыл.

— Серёж, — сказал Огурцов.

— Да.

— Одиннадцать месяцев осталось?

— Десять с половиной.

— Точно?

— Точно.

— Тогда за десять с половиной.

— За десять с половиной.

Чокнулись остатками. Выпили.

В подвале с дубовыми партами стало совсем тепло.

Я думал — это уже не теплушка под Брестом. Это уже другой узел, в другой сетке, в другой роли. Но люди — те же. И слова — почти те же.

Это и было то, что Рябов пытался объяснить мне на Дону: важно не то, кем ты стал. Важно то, что осталось внутри. У меня внутри — Огурцов рядом, Колька в Сталинграде, Дёмин, ставший майором, Капустин в августе сорок первого, Зуев с незаконченной фразой, Рябов у реки.

Все живые, все вместе, все в одной сетке.

Хватит.

Я открыл тетрадь — не для того, чтобы записать. Просто посмотрел на сорок одно имя. Закрыл.

Лёг.

Сорок третий год начинался.

Глава 20

Январь шёл медленно.

Это была та особенность тыла, которой я не помнил по той жизни, потому что в той жизни я в тылу не сидел. Время на фронте идёт быстро — потому что каждый день требует решений, и решения наполняют его до краёв. Время в тылу идёт медленно — потому что решения те же, а пространства между ними больше.

Я работал.

Каждый день — расписание. Утром Шмыгалёв, пятиминутка. Потом — попеременно полки: Корнилов, Безуглов, Гаранин. С каждым — по плану, индивидуально. С Корниловым — обсуждение и взаимные наблюдения, почти на равных. С Безугловым — язык: я давал ему слова для того, что он уже умел делать. С Гараниным — медленнее всего, через тщательную проверку каждой моей фразы. К концу второй недели Гаранин начал кивать чаще. К концу третьей — задавать вопросы. Это была хорошая динамика.

Дёмин шёл параллельно — со своими ротными. Воротынцев после демонстрационного занятия стал работать иначе: медленнее, но точнее. Тарасов и Кулик — как всегда, но Дёмин с ними тоже что-то менял, потому что теперь он был комбат, а не равный. Это были другие отношения, и они оба — Дёмин и Тарасов с Куликом — учились их вести.

Я смотрел со стороны. Не вмешивался. Дёмин справлялся.

К пятнадцатому января у меня сложилось ощущение системы. Не «работает» — а именно «сложилось ощущение». Это разное. Работает — это когда ты видишь результат на каждом конкретном бойце. Сложилось — это когда ты видишь форму целого, и форма правильная.

Я написал об этом Малинину — в очередном письме, которое теперь шло параллельно копии Стороженко, как обещал Шмыгалёву. Письмо было короткое: дивизия в форме, метод усвоен по полкам неравномерно, через месяц вся дивизия будет готова к нештатным задачам. К нештатным — а не «к боевым». Это была разница, которую я хотел, чтобы Малинин услышал. Готовность к бою — это одно. Готовность мыслить самостоятельно в нештатной ситуации — другое. Второе — выше.

Малинин ответил через неделю. Тоже коротко.

«Получил. Содержание принял. Через две недели в дивизию приедет проверочная комиссия. Состав — стандартный. Прошу не делать ничего особенного. Покажите, как живёте.»

Я перечитал дважды.

«Прошу не делать ничего особенного» — это было не указание, а предупреждение. Малинин знал, что я могу подготовиться к комиссии так, что всё будет идеально. Знал — и просил не делать. Хотел увидеть нас как мы есть.

Это было правильно. Я тоже хотел, чтобы посмотрели как мы есть. Иначе — что показывать.

Огурцов заболел двадцатого января.