Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

Он подумал.

— Хорошо. Привыкну.

Я кивнул. Пошёл к нарам.

Лёг.

Думал — про Веденеева, про молодого темноволосого, про Шмыгалёва. Про то, что Огурцов прав: «дед-охотник» был костылём, и костыль больше не нужен. Не потому, что я перестал быть скрытным, а потому, что объяснение поменялось. Раньше я говорил «дед» — потому что нужно было объяснить, откуда я знаю. Теперь я могу не объяснять, откуда — а только что я знаю и как это передавать. Это уже не легенда, а метод.

Метод не нуждается в дедушке.

Метод нуждается только в том, чтобы работать.

И сегодня — он работал.

Я закрыл глаза.

Завтра в восемь — Шмыгалёв. Потом — Веденеев и его четверо. Потом — Дёмин и местность за посёлком.

Одиннадцать месяцев.

Хватит.

Глава 19

Местность за посёлком я смотрел с Дёминым на следующий день.

Утром был Шмыгалёв — короткое, как обещал. Не разговор по существу, а отметка: что уже сделано, что планируется. Шмыгалёв любил такие пятиминутки — они не отнимали времени и держали обоих в курсе. Я докладывал, он кивал, делал пометки в блокноте. Иногда задавал один уточняющий вопрос — точечный. Сегодня — про Гаранина.

— Вы вечером упомянули, что с ним работа будет дольше всего.

— Да.

— Почему?

— Молодой полковник. Молодой здесь — это не возраст, это статус: он недавно в звании. Ему нужно держать лицо. Метод, который требует «спрашивать вместо отвечать», — для него пока угроза. Через месяц-полтора пройдёт.

— Уверены?

— Достаточно уверен.

Шмыгалёв кивнул.

— Хорошо. Свободны.

Я вышел.

После Шмыгалёва — Дёмин. Мы условились вчера: до завтрака — местность. Овражек с двумя высотами, который Дёмин видел только на карте.

Шли пешком, минут сорок. Снег за ночь — ещё пять сантиметров, идти приходилось аккуратно, чтобы не проваливаться выше голенища. Огурцов шёл сзади — он сам напросился, сказал «посмотрю заодно». На самом деле он шёл потому, что он всегда шёл, куда я.

Овражек оказался лучше, чем на карте. Карта показывала две высоты разной геометрии — одну плоскую, одну с перегибом. На местности высоты были разной не только формы, но и состояния: плоская — открытая, с редким кустарником, тонкая снежная корка. Высота с перегибом — заросшая, с густым подлеском, и в подлеске — старые ямы, остатки чьих-то окопов сорок первого. Внизу овражек делал петлю — за петлёй было слепое пятно, не просматривавшееся с обеих высот.

— Идеально, — сказал Дёмин.

— Идеально?

— Для занятия. Здесь видно сразу всё, что я хочу показать: ловушка между двумя узлами, слепое пятно, неравенство позиций.

— Объясни.

Он показал.

— Высота слева — плоская, открытая. Кажется удобной для пулемёта — обзор. На самом деле — плохая: сама на виду, без укрытий. Командир, который ставит пулемёт сюда, мыслит «я смотрю на врага». Не «враг смотрит на меня».

— Точно.

— Высота справа — заросшая, с ямами. На карте кажется неудобной. На местности — лучшая позиция: пулемёт спрятан, ямы — готовая инженерия. Это то, что нужно показать ротным: не верить карте больше, чем глазу.

— Это первое.

— Что второе?

— Слепое пятно за петлёй, — сказал Дёмин. — Если поставить пост на левой высоте и пулемёт на правой — слепое пятно остаётся. Это и есть «зазор», в который противник соблазнится войти.

— И что мы делаем?

— Не закрываем зазор пулемётом, — сказал Дёмин. — А делаем его огневым мешком: пристреливаем заранее, со второго эшелона.

Я смотрел на него.

— Кто тебя этому научил?

— Ты, — сказал он. — Под Шелково.

— Я не помню, что говорил это.

— Ты не говорил словами. Ты так делал. Я смотрел.

— А.

— Это разное, — сказал Дёмин. — Когда учат словами — выучиваешь слова. Когда учат делом — выучиваешь дело.

Я смотрел на овражек, на две высоты, на петлю внизу. Думал — Дёмин видел всё это так же, как я. Может, чуть другими словами, но та же геометрия. Это значило, что метод действительно передавался — не через лекцию, а через рядом стояние.

То, о чём я говорил Шмыгалёву.

Огурцов молчал сзади. Когда мы развернулись обратно — он сказал, тихо, в спину:

— Хороший овраг.

— Хороший, — подтвердил Дёмин.

— Будет где обоим показать, как нужно.

Это было его краткое — и точное — описание. Дёмин показывает батальоном. Я показываю Дёминым. Овраг — наш совместный класс.

Воротынцева я нашёл в тот же день, после обеда.

Он сидел у себя в третьей роте — в избе на краю посёлка, у печки. На столе — карта роты, расписание занятий, кипяток в кружке. Сам Воротынцев — крепкий, тридцати с небольшим, с тяжёлыми руками тракториста или кузнеца. Лицо ровное, без выражения. Как Дёмин говорил — без блеска, но и без провалов.

— Старший лейтенант Воротынцев?

— Так точно.

— Капитан Ларин.

Он встал — медленно, не торопясь. Не ленясь — спокойно. Это было его темпом.

— Слышал про вас, товарищ капитан.

— Что слышали?

— Что инструктор. И что у Дёмина вы за главного, а не он.

Я смотрел на него. Это было прямо. Я не ожидал, что Воротынцев скажет это в первую же фразу.

— Это не совсем так.

— А как?

— Я инструктор, Дёмин — комбат. Это разные должности. Я не за главного у него, я просто рядом.

— Вы рядом, и вас слушают больше, чем его. Это и есть «за главного».

— Может быть, — согласился я. — В первые дни. Через месяц поменяется.

— Откуда уверенность?

— Потому что Дёмин умнее меня в управлении батальоном. Я в этом ничего не понимаю. Через месяц это будет видно всем.

Воротынцев смотрел.

— Это вы себя нарочно так подаёте.

— Подаю как есть.

— Не верю.

— Не надо. Посмотрите через месяц.

Он промолчал. Указал на табурет — садитесь. Я сел.

— Я хотел поговорить, — сказал я. — Вас рекомендовал Шмыгалёв.

— Знаю. Шмыгалёв сказал — будете прийти.

— Зачем, как вы думаете?

— Узнать меня.

— Зачем меня знать?

— Не знаю. Сказали — узнавать буду я. Сами скажете, зачем.

Это был ответ человека, который не любил гадать. Я уважал.

— Хорошо, — сказал я. — Скажу. Шмыгалёв хочет, чтобы я работал не только с командирами полков, но и с командирами рот. Дёмин предложил — начать с тех ротных, которые в его батальоне. Кулик и Тарасов — мои с прошлой жизни, я их давно учу. С вами — впервые.

— И что вы хотите от меня?

— Услышать, как вы думаете о своей роте. Без формальностей — как сами думаете.

— А если я думаю плохо?

— Тогда мы это вместе исправим. Если думаете хорошо —