Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

— Это с учётом того, что один из полков отстаёт?

— С учётом.

— Если отстающий полк выбыть — оставшиеся два?

— Готовы через две недели.

Звягинцев пометил.

— Спасибо, капитан. Свободны.

Я встал. Кивнул каждому. Вышел.

В коридоре подождал — ждал, что меня позовут обратно. Не позвали. Зашёл в подвал. Дёмин был там — сидел над картой.

— Как? — спросил он.

— Нормально.

— Аналитик — там был?

— Был.

— Как он смотрел?

— Внимательно.

Дёмин кивнул. Помолчал.

— Капитан.

— Да.

— Аналитик — это и есть Москва.

— Знаю.

— Не Малинин.

— Не Малинин.

— Кто-то ещё.

— Видимо, да.

Дёмин думал.

— Это хорошо или плохо?

Я смотрел на него.

— Это просто факт.

— Факт — это всегда хорошо или плохо. Просто фактов не бывает.

— Бывает, — сказал я. — Когда не знаешь, к чему он приведёт. Тогда — просто факт. Хорошим или плохим он становится потом.

Дёмин кивнул.

— Логично.

— Я логичный, — сказал я.

— Не только ты, — сказал Дёмин. — Огурцов тоже.

— Огурцов это придумал.

— Огурцов многое придумал.

Я кивнул. Сел рядом с ним у карты. Карта была — зимняя обстановка, по последним сводкам. Котёл в Сталинграде сжимался — окончательная ликвидация шла к концу. Где-то там был Петров, в той самой соседней роте, в которую он вернулся утром двадцать шестого декабря. Я не получал от него вестей с тех пор. Не из-за равнодушия — просто связь между прикомандированным капитаном-инструктором в Бекетовке и старшим лейтенантом в Сталинграде через стандартные каналы шла бы две недели.

Я надеялся, что он жив.

— Дёмин, — сказал я.

— Да.

— Как думаешь — где сейчас Колька?

— В Сталинграде.

— Жив?

— Если бы погиб — мы бы узнали через Шмыгалёва. У него связь со штабами армии.

— Это утешает.

— Это правда.

Я кивнул. Иногда правда утешает больше, чем утешение.

Дёмин снова склонился над картой.

— Сорок третий, — сказал он.

— Сорок третий.

— Шмыгалёв сказал — с первого февраля мы в составе.

— Сказал.

— Это значит — скоро поедем.

— Скоро.

— Куда — пока не знаешь?

Я знал. Реальная история — Воронежский фронт, потом Курск. Но это знание я не должен был говорить.

— Куда пошлют, — сказал я.

— Это не ответ.

— Это лучший ответ, который я могу дать.

Дёмин кивнул. Понял.

Огурцов вышел из санчасти двадцать восьмого января.

Худой, но на ногах. Сначала — медленно, потом — увереннее. К концу дня уже курил на крыльце, как раньше. Татьяна Андреевна сказала: «ещё неделю не перенапрягаться, потом — как обычно».

Огурцов сел рядом со мной на крыльцо. Закурил.

— Холодно.

— Холодно.

— Я отвык.

— Привыкнешь.

— Привыкну.

Помолчали.

— Серёж.

— Да.

— Что было?

— Комиссия.

— Расскажи.

Я рассказал. Огурцов слушал, не перебивал. Когда я закончил, он спросил:

— Этот аналитик — Сергеев — какой?

— Седой, в очках, без знаков различия.

— Тихие глаза?

— Не знаю. Я не разглядывал.

— В следующий раз разгляди.

— Если будет следующий раз.

— Будет, — сказал Огурцов. — Они начали приезжать. Они теперь будут приезжать.

— Откуда знаешь?

— Логично. Ты теперь штатная единица, а не редкость. Штатные единицы — проверяются регулярно.

Я смотрел на него.

— Сёма.

— Да.

— Ты лежал в санчасти десять дней. Когда успел продумать?

— В санчасти и продумал. Лежишь — голова работает. Это даже полезно.

— Что ещё продумал?

Он подумал.

— Что метод твой — теперь не твой. Стало — общим. Это значит, что тебя — поднимут.

— Куда?

— Не знаю. Выше. Малинин, Москва. — Помолчал. — Если позовут — поеду с тобой.

— Я знаю.

— Корнилов сказал не идти одному. Я слышал.

— Когда слышал?

— Когда ты пришёл от него тридцать первого. Ты Дёмину говорил. Я лежал на нарах, не спал.

— Не спал?

— Не очень.

Я смотрел на него. В Бекетовке у Огурцова, оказывается, были свои источники информации — собственные уши на нарах в подвале школы. Я не удивлялся. Огурцов был тихим источником, который просто всегда был рядом.

— Сёма.

— Да.

— Корова дождётся.

— Дождётся, — подтвердил он. — Я ей в санчасти приснился. Стоит, ждёт.

— Ты шутишь.

— Не шучу. Снилась корова. Стояла посреди двора. Серьёзная, хвостом помахивала. Хороший сон.

Я думал — это был первый раз, когда Огурцов рассказал мне сон. За полтора года — первый раз. Видимо, болезнь его слегка размягчила.

Я не комментировал. Это было его, его сон, его корова. Не нужно было разбавлять.

Мы докурили. Огурцов потёр озябшие руки, встал.

— Пойду.

— Иди.

Он зашёл в школу.

Я остался на крыльце ещё немного.

Думал — комиссия уехала, дивизия в составе, метод вырос за месяц до того, что не я его теперь несу. Огурцов поднялся. Малинин молчит, но это спокойное молчание — он ждёт, когда мы начнём двигаться. Шмыгалёв ждёт приказа на выдвижение — со дня на день.

Сорок третий год набирал скорость.

Я достал тетрадь — посмотрел. Сорок одно имя. Не прибавилось ни одного за месяц. Это был непривычный месяц — первый месяц без новых имён с июня сорок первого. Я не знал, как к этому относиться. С одной стороны — хорошо, никто не погиб. С другой — это значит, что мы пока не работали. Работа возвращала имена.

Скоро — вернёт.

Я закрыл тетрадь.

Пошёл к Дёмину — обсуждать готовность батальона к маршу.

Десять с половиной месяцев.

Хватит.

Глава 21

Восьмого февраля выдвинулись.

Не в направлении, которое я ожидал — сначала на запад, потом на северо-запад. Это было правильно: значит, не Воронежский, а ниже, ближе к Курску. Я знал общую обстановку — после Сталинграда фронт пошёл в глубину, и весь февраль шла большая гонка за освобождение Левобережья. Мы шли в неё догонять, не возглавлять.

Шмыгалёв сказал перед маршем коротко:

— Дивизия идёт во второй эшелон. Перед нами — кадровая, пятьдесят первая. Они держат острие. Мы — закрепляем за ними. Это нормальная задача для формирующейся.

— Когда первое дело? — спросил Корнилов.

— Не знаю, — сказал Шмыгалёв. — От обстановки.

Корнилов кивнул.

Мы пошли.

Марш длился две недели. Это была отдельная работа — переход дивизии в полном составе по зимним дорогам, через сёла, мосты, перелески. Я шёл с Дёминым в его батальоне — формально я был штабной, прикомандированный к Шмыгалёву, но Шмыгалёв сам предложил: «идите с батальоном, там работа интереснее». Шмыгалёв иногда говорил такие фразы — короткие, точные, без объяснений, но всегда правильные.

Огурцов шёл нормально. После пневмонии он восстановился — не до конца, но достаточно, чтобы держать темп. Татьяна Андреевна, которая осталась в Бекетовке с дивизионной санчастью, при прощании сказала ему: «не геройствуй, старшина. Если кашель вернётся — сразу к врачу, не тяни».