Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

— Тогда здесь — слабее.

— Здесь и так у вас узел. Два орудия плюс пулемёты — достаточно для основного направления. А фланги без противотанковых — это обнажённое место.

Безуглов смотрел на овраг. Долго.

— Капитан.

— Да.

— Я всю жизнь ставил противотанковые так — кулаком. Все четыре в одну точку.

— Знаю.

— И всегда работало.

— Сейчас тоже сработает. Если повезёт.

— А если нет?

— Если нет — у вас на флангах люди останутся без поддержки. Это потери.

Безуглов молчал.

— Безуглов, — сказал я. — Я не говорю, что вы делаете неправильно. Я говорю, что есть другой способ. Подумайте.

— Подумаю.

Я ушёл.

На следующий день Безуглов сам нашёл меня — в избе у Дёмина, где я обедал с Огурцовым.

— Капитан. На два слова.

Я вышел. Стояли на крыльце.

— Я подумал, — сказал Безуглов. — Перенёс одно орудие на левый фланг. Одно — на правый. Два оставил у изгиба.

— Хорошо.

— Тяжело было.

— Знаю.

— Не потому что несогласен. А потому что — старая привычка.

— Старые привычки тяжелее всего ломать.

— Капитан.

— Да.

— Я не люблю, когда меня учат.

— Знаю.

— Но я уважаю, когда учат правильно.

— Спасибо.

— Не за что.

Он постоял ещё. Потом сказал:

— Скажу вам одну вещь. Я тридцать лет в армии. Я видел много инструкторов. Большинство — учат тому, чего сами не делали. Вы — другой. Вы говорите то, что сами проверили. Это видно.

— Откуда видно?

— Из деталей. Из того, как вы говорите про противника. Не «противник», а «они» — как про живых людей. Это говорят те, кто их видел. Не из штаба.

Я молчал.

— Я не спрашиваю, где вы их видели, — сказал Безуглов. — Не моё. Просто говорю — видно.

— Спасибо.

— Не за что.

Он спустился с крыльца. Пошёл к своему полку.

Я смотрел ему вслед и думал: Безуглов — третий за месяц, кто прямо или косвенно сказал «вы говорите как тот, кто видел». До него — Корнилов и аналитик из комиссии. Это была накапливающаяся мелочь. Они все говорили мягко, без давления, но говорили. Это значило: ткань легенды истончилась настолько, что её уже не нужно поддерживать. Все, кто рядом со мной долго, понимают — что-то не так с моей биографией. И никто не настаивает на объяснении. Потому что объяснение им не нужно. Им нужен метод.

Это было то, на что я раньше не смел рассчитывать.

Гаранин — самый трудный. И самый интересный одновременно. Он работал по правилам, которые я написал для него ещё в Бекетовке. Двадцать восемь пунктов, конкретные действия для конкретных ситуаций. Гаранин следовал им буквально — и тренировал свой полк по этим правилам.

Я приходил, смотрел. У Гаранина третий батальон — командир капитан, фамилию не запомнил сразу, — занимал левый край сектора, у речного поворота. Сам капитан был молодой, лет двадцати восьми, из недавно произведённых. Я наблюдал его на занятиях — он командовал чисто, без суеты, но не глубоко. Действия его людей были правильные, но плоские: они делали что положено, не больше.

Это было то, чего хотел Гаранин: молодые делают правильно, не вникая в смысл. Чтобы выживали.

— Полковник, — сказал я Гаранину, когда мы стояли над картой. — Ваш капитан на левом крае.

— Ольшанский, да.

— Если на него пойдут серьёзно — он удержит?

— По правилам — удержит.

— А если по правилам не получится? Если ситуация не из тех двадцати восьми, которые мы расписали?

Гаранин подумал.

— Тогда — не знаю.

— Это тревожно.

— Знаю. Но другого нет.

— Может, ему — кого-то рядом? Из тех, кто умеет думать?

— Заместителя?

— Не заместителя. Просто — рядом стоящего. Кого-то с метода. Если ситуация уйдёт за правила — он подскажет.

Гаранин посмотрел на карту.

— Из моего полка такого нет.

— Из батальона Дёмина — могу дать.

— Кого?

Я думал.

— Тарасова.

— Старшего лейтенанта Тарасова?

— Да. Он рядом — Ольшанский его видел. И Тарасов знает метод изнутри, с осени.

— Это снимет с меня одну роту.

— Снимет.

— Но даст две.

Гаранин кивнул.

— Согласен.

Я сходил к Дёмину. Дёмин выслушал, посмотрел на меня внимательно.

— Тарасова отдаёшь?

— Не отдаю. Прикомандировываю.

— Это разное?

— Сейчас — да. Если выживет — вернётся. Если нет…

Я не закончил. Дёмин кивнул.

— Я понимаю. Давай.

Тарасова я нашёл у его роты — он чистил пулемёт, как всегда сам, не доверяя бойцу. Это была его привычка с весны сорок второго.

— Тарасов.

— Да, товарищ капитан.

— Прикомандировываешься на левый фланг. К Ольшанскому, в третий полк, временно.

— На какой срок?

— До конца оборонительного боя.

— Кем?

— Советником. Без отдельной должности. Ты рядом с Ольшанским, советуешь, когда нужно.

— А когда не нужно?

— Молчишь и наблюдаешь.

Тарасов кивнул. Не задавал лишних вопросов.

— Когда выходить?

— Сегодня вечером. Возьми связного с собой — чтобы было через что доложить, если что.

— Хорошо.

Он положил пулемёт. Посмотрел на меня.

— Капитан.

— Да.

— Это первый раз, когда я отдельно.

— Знаю.

— Чувствую — не страшно.

— Хорошо.

— Думал, будет страшно. Не страшно.

— Это значит — готов.

Он кивнул. Пошёл собираться.

Я смотрел вслед. Тарасов уходил спокойно — не тот горячий лейтенант осени сорок первого, не тот, кого ранили под Петрово. Другой человек. Он сам себя сделал другим — медленно, через два года, через ранение, через службу с Дёминым и со мной. Я смотрел и думал: это и есть тот результат, который хотели видеть и Шмыгалёв, и Малинин. Не «хорошо обученный боец». А — «человек, который вырос внутри метода».

Тарасов вырос. Можно было его отпускать.

Восьмого марта пятьдесят первая прогнулась.

Не сильно — на десять километров. Но удар был серьёзный: немцы ввели одну танковую дивизию и две пехотных. Пятьдесят первая вышла из соприкосновения и отошла на запасные позиции — там, где должна была встретить нас.

Между нами — пустое пространство шесть-восемь километров.

Шмыгалёв собрал штаб.

— Сорок восемь часов до подхода немцев, — сказал он. — Может быть тридцать шесть. Все на позиции.

— Тарасов уже там, — сказал я.

— Знаю. — Шмыгалёв смотрел на карту. — Дёмин, ты со своим батальоном — в резерв. За центром.

— Так точно.

— Капитан, — Шмыгалёв повернулся ко мне. — Вы — рядом со мной.

— На КП?

— На КП. Связь в реальном времени с тремя полками. Если кто-то начинает теряться — вы советуете. Я приказываю.

Это была разделение функций, которое мы заранее не оговаривали. Но оно было правильное: я не мог приказывать через голову Шмыгалёва, но мог быть его глазами по методу. Шмыгалёв это понял без обсуждения.

— Так точно.

— Свободны.