Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

Огурцов смотрел.

— Это плохо.

— Это поправимо.

— Поправимо — когда я выйду?

— Поправимо — когда я начну сам замечать.

Он подумал.

— Тогда замечай. Я и без больницы не вечный.

Я молчал.

— Сёма.

— Что.

— Ты что-то знаешь про себя?

— Не знаю. Просто — старею. И война старит. И простуда сейчас взяла за грудь — раньше не брала так. Это значит, что я не вечный.

— Никто не вечный.

— Да. Но раньше я думал, что я. Сейчас — думаю по-другому.

Я смотрел на него. Огурцов лежал на больничной койке, бледный, со впалыми щеками. Это было лицо человека, который только что переболел тяжело и впервые понял, что бывает по-настоящему тяжело — не на войне, а просто так. И что война — это одно, а смерть от обычной простуды — другое, и она к тебе тоже подкрадывается, не спрашивая.

— Сёма.

— Да.

— Я заметил.

— Что?

— Что ты не вечный. Ещё под Ржевом думал. Просто — отгонял.

— Зачем отгонял?

— Чтобы не привыкать к тому, что ты можешь исчезнуть. Я живу так: пока человек рядом — он есть. Когда нет — нет. Не привыкаю заранее.

Огурцов смотрел.

— Это у тебя метод?

— Это у меня сохранение себя.

— Не лучший метод.

— Знаю. Но другого не нашёл.

Он подумал.

— Серёж. Ты не привыкай к моему отсутствию. Я ещё долго буду.

— Точно?

— У меня корова, — сказал он. — Я обещал. Я обещание держу.

— Хорошо.

— А ты — обещание держи насчёт меня. Что довезёшь.

— Держу.

Он кивнул. Закрыл глаза.

— Пойду, — сказал я.

— Иди. Завтра приходи.

— Приду.

Я вышел в коридор. В коридоре санчасти пахло хлоркой и эфиром. Татьяна Андреевна сидела за столиком в конце коридора, что-то писала.

Я подошёл.

— Татьяна Андреевна.

— Да.

— Как он на самом деле?

— Лучше, — сказала она. — Лекарство хорошее. — Посмотрела на меня. — Спасибо вашему генералу.

— Знали?

— Сама достала бы — но получила без проблем. Это редкость.

— Не за что.

— Капитан.

— Да.

— Ваш старшина — крепкий. Но это была почти настоящая пневмония. Если бы вы не привели его сразу — могло бы быть иначе.

Я молчал.

— Я говорю это, чтобы вы знали: иногда мелочи решают. Вы заметили вовремя.

— Не я заметил. Он не вышел утром на крыльцо.

— Это всё равно вы. Заметить, что человек не вышел утром, — это не «не вы».

Я кивнул.

— Спасибо, Татьяна Андреевна.

— Не за что.

Гаранин принял меня в третий раз двадцать второго января.

Третий раз — это означало, что мы перешли границу. До второго раза каждое посещение было формальным: я приходил, мы говорили о тактике, он кивал, не возражал, но и не открывался. На третий раз он встретил меня иначе. Не у себя в штабной избе — на улице, у крыльца. Стоял с папироской, ждал.

— Капитан.

— Полковник.

— Зайдём ко мне.

Зашли. Изба была командирская, как у Корнилова, но без самовара и без чая. На столе — карта своего полка, исписанная мелкими пометками. Это была первая разница: Корнилов держал карту чистой и работал с ней в голове, Гаранин — расписывал каждую деталь.

— Садитесь.

Я сел.

— Капитан, — сказал Гаранин. — Я вам кое-что скажу.

— Слушаю.

— Я первые две встречи с вами слушал и кивал.

— Я заметил.

— Сегодня — не буду.

Я смотрел на него.

— Хорошо.

— Не торопитесь говорить «хорошо». Я не уверен, что вам понравится.

— Тогда скажите как есть. Я слушаю.

Гаранин помолчал. Постучал пальцами по краю стола — нервный жест человека, который собирается с мыслями.

— Метод ваш — мне не подходит.

— В чём именно?

— Во всём. Я командир молодой. У меня полк, в котором две трети — необстрелянные. Если я начну учить их «думать с позиции противника» — они перестанут думать вообще. Они и так пока не уверены, в каком конце ствола вылетает пуля. Им нужна не философия, им нужна школа: куда смотреть, куда стрелять, куда бежать.

Я слушал.

— Я вам скажу больше, — продолжил Гаранин. — Я вижу, что у Корнилова работает. И у Безуглова работает. Но у них — другие люди. Корнилов — старый кадровый, у него и сержанты с двадцатых годов. Безуглов — финская, опытный. У меня — молодые, и я сам молодой. Ваша схема для нас — слишком тонкая. Нам нужно толстое.

— Что вы называете «толстым»?

— Простые правила. Не «думать с позиции противника», а «при таком сигнале делай вот это». Готовые действия. Мысль — потом, когда выживут.

Я думал.

Гаранин говорил то, что думал, — это уже было прорывом. До этого он либо кивал, либо отмалчивался. Сейчас — спорил по делу. И спор был не пустой: в нём была правда. Молодой полк, молодой командир, метод требует подготовленности, которой у них нет.

— Полковник.

— Да.

— Вы правы.

Он посмотрел на меня. Не ожидал.

— Что?

— Вы правы. Метод в полной форме у вас не пойдёт. Не сейчас.

— А когда?

— Когда у вас бойцы перестанут бояться выстрела. Это — три месяца, если повезёт. Без везения — полгода.

— У меня нет полгода. У меня есть месяц.

— Знаю. Поэтому — не полная форма. Усечённая.

— Это что?

Я думал. Это был хороший вопрос. Я никогда не разбирал метод на «полную» и «усечённую» формы. Сейчас — пришлось. И я понял, что разбирать — это и было то, чего я раньше не делал.

— Полковник, — сказал я. — Дайте мне час. Потом вернусь.

— Куда уйдёте?

— К Дёмину. Подумаем вместе.

— Хорошо.

Я вышел.

Дёмина нашёл у овражка — он гонял там пулемётный расчёт по новой схеме. Увидел меня, дал команду «продолжай» сержанту, отошёл.

— Что?

Я рассказал.

Дёмин слушал — не торопил. Когда я закончил, он подумал минуту.

— Гаранин прав, — сказал он. — Я и сам думал об этом, не говорил.

— Почему не говорил?

— Не моё было. Ты с ним работал. Я не лез.

— Лезь следующий раз.

— Хорошо.

— Что предложишь?

Дёмин думал.

— Раздели метод, — сказал он. — На две части. Одна — для тех, кто умеет думать. Они получают полный метод. Вторая — для тех, кто пока не умеет. Они получают правила.

— Правила?

— Готовые действия для типовых ситуаций. «Если видишь огневую точку — обходи слева». «Если сосед справа открыл огонь — не вступай раньше, отрабатывай свой сектор». Это правила. Они — частный случай метода. Но не требуют, чтобы боец думал. Боец просто следует.

— Это сужает свободу.

— Сужает. Но даёт выживаемость.

Я думал.

— А когда они выживут — учим думать.

— Точно. Не наоборот.

— Это эволюция.

— Это эволюция.

Я кивнул. Дёмин снова попадал