Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

Если я не признаю ошибки — никто из командиров не признает свои. И мы не научимся.

Шмыгалёв смотрел.

— Это очень взрослая позиция.

— Я говорил.

— Говорили.

Он помолчал.

— Капитан. Ещё одно. Ваш Тарасов.

— Да.

— Я представляю его к ордену.

— Заслужил.

— И ещё — представляю его к капитану. Внеочередное.

— Это много за один бой.

— Это не за один бой. Это за весь его рост. Бой — повод. — Шмыгалёв посмотрел на меня. — Я давно слежу за вашими людьми, капитан. Я вижу, как они растут. Это редкость. Я хочу, чтобы дивизия знала: рост в этой школе — реальный, а не словесный.

— Спасибо, товарищ генерал.

— Не за что.

Тарасова я нашёл в санбате — деревенской избе, переоборудованной под полевой госпиталь. Он лежал в углу, плечо в бинтах, лицо бледное, но осмысленное. Увидел меня — кивнул.

— Капитан.

— Тарасов.

Я сел рядом.

— Как плечо?

— Болит. Терпимо.

— Шмыгалёв представляет тебя к капитану и к ордену.

Тарасов смотрел.

— За одно ранение?

— За три года роста. Ранение — повод.

Он помолчал.

— Я думал — Ольшанский обиделся.

— Что?

— Что я принял батальон. Он же командир. А я — со стороны.

— Ольшанский ранен. Принять батальон было некому. Ты принял по необходимости.

— Знаю.

— И справился.

— Справился.

Молчание.

— Серёж, — сказал он. И поправился: — Капитан. Можно вопрос?

— Можно.

— Я в первый раз так — отдельно. И танки прорвались. И КП был под угрозой. Я не паниковал. Не потому что храбрый. Потому что — некогда было паниковать. Слишком быстро всё.

— Это и есть — не паниковать.

— Я думал — не паниковать значит чувствовать спокойствие. А я не чувствовал ничего.

— Это и есть спокойствие. Чувствовать «спокойствие» — это уже отвлечение.

Тарасов думал.

— Тогда я был спокоен.

— Очень.

— Спасибо, капитан.

— За что?

— За то, что отправили туда.

— Это была необходимость.

— Это было доверие.

Я смотрел на него.

— Тарасов. Это и было доверие.

Он кивнул. Закрыл глаза. Через минуту дышал ровно — уснул.

Я вышел из избы.

Снаружи была ночь. Десятое марта, снег ещё лежал, но уже мокрый — оттепель. Над деревней — лунный свет, неяркий, холодный.

Огурцов ждал меня у крыльца — всегда ждал.

— Жив?

— Жив.

— Уснул?

— Уснул.

— Это хорошо. Сон лечит.

Помолчали.

— Сёма.

— Да.

— Я ошибся.

— Слышал.

— Шмыгалёв сказал — правильно, что признал.

— Шмыгалёв правильно.

— Но я ошибся.

— И что?

— Тарасов ранен. У Ольшанского — не знаю, выйдет ли в строй. Сорок четыре убитых в одном батальоне.

Огурцов смотрел в темноту.

— Серёж.

— Да.

— Ты — не бог.

— Знаю.

— Бог тоже ошибается. Я в деревне слышал — батюшка говорил.

— Это шутка?

— Не шутка. Батюшка серьёзно. Он говорил: «бог не виноват, что человек ему молится. Бог делает, как может».

— Это кощунство.

— Может. Но мне понравилось. — Огурцов закурил. — Я к тому, что ошибка — это не вина. Ошибка — это часть работы.

Я молчал.

— Сёма. Сорок четыре человека.

— Знаю. Записывать пойдёшь?

— Пойду.

— Имена есть?

— Узнаю в санбате завтра.

— Узнай.

Помолчали. Огурцов докурил.

— Серёж.

— Да.

— Тетрадь — это правильно. Но не вини.

— Не виню.

— Винишь.

Я смотрел на него.

— Ты меня лучше меня знаешь.

— Логично, — сказал Огурцов. — Я тебя дольше вижу, чем ты сам себя.

Это было очень точное наблюдение. Я смотрел на себя только в моменты — Огурцов смотрел постоянно. У него получалось накопить картину, которой у меня самого не было.

— Сёма.

— Да.

— Спасибо.

— Не за что.

Я писал имена в тетрадь утром одиннадцатого марта.

Сорок четыре из батальона Ольшанского. Тридцать четыре из полка Безуглова. Семьдесят два из полка Корнилова. Минус повторы и тех, кого нашли уже пропавшими без вести, — сто пятьдесят шесть имён.

Сорок один в тетради до этого боя.

Сто девяносто семь — теперь.

Я писал медленно. Каждое имя — отдельно, без сокращений. Звание, фамилия, имя, отчество, год рождения, место рождения, если знал. Эту информацию я собирал по памяти и через старшин рот — у них списки были самые точные.

Огурцов сидел рядом, помогал — диктовал из списка третьего батальона, который ему дал старшина Нечаев из полка Безуглова (с Нечаевым у Огурцова за две недели сложилась тихая дружба — два старшины узнали друг друга по неназываемым признакам и стали обмениваться полезным).

Мы писали два часа.

Когда закончили, тетрадь стала тяжелее — ощутимо. Я закрыл. Положил.

— Сто девяносто семь, — сказал я.

— Сто девяносто семь, — повторил Огурцов.

— Это много.

— Много.

— И мало.

Огурцов смотрел.

— Мало?

— По сравнению с тем, что было бы без метода. Если бы Корнилов держал по уставу — у него бы было раза в три больше. Если бы Тарасов не был в третьем полку — у Гаранина было бы вдвое больше.

— Это утешение?

— Это арифметика.

— Это утешение, упакованное в арифметику.

Я смотрел на него.

— Сёма.

— Что.

— Ты прав.

— Я знаю.

Мы помолчали.

— Серёж.

— Да.

— Утешение тоже нужно. Только пусть называется утешением. Не путай его с правдой.

— Сейчас я не путаю?

— Сейчас — путаешь.

Я кивнул. Это было правда. Арифметика «было бы хуже» — это не та правда, которой я мог отчитаться перед сто девяносто семью именами. Это была работа, которую я мог отчитаться перед собой завтра, чтобы продолжить. Но не перед ними.

Перед ними я мог только записать имя.

Это было то, что я делал.

Тетрадь лежала на столе. Я положил на неё ладонь.

— Десять месяцев, — сказал я.

— Десять, — подтвердил Огурцов.

— Хватит.

— Хватит.

Глава 22

Бумага пришла двадцать восьмого марта.

Принёс её связной из штаба фронта — обычный связной, мальчишка лет двадцати, в шинели не по росту, с папкой через плечо. Постоял у крыльца штаба дивизии, спросил Шмыгалёва. Шукшин принял — у него была привычка принимать всё, что приходило без объявления.

Через полчаса меня вызвали.

В кабинете — Шмыгалёв и Шукшин. Шмыгалёв за столом, как всегда. Шукшин — у окна, с бумагой в руке.

— Капитан, — сказал Шмыгалёв. — Командировка.

Я молчал.

— В Москву, — добавил он. — С первого апреля.

— На сколько?

— Не указано. Устно — до десяти суток. Может быть короче.

— Цель?

Шмыгалёв посмотрел на Шукшина. Шукшин подал бумагу. Я прочитал.

«Капитану Ларину С. И., штатному инструктору по тактике сто двадцатой стрелковой дивизии, прибыть в распоряжение оперативного управления Генерального штаба для участия в совещании по вопросам обобщения опыта…» — дальше стандартная формулировка. Подпись — заместитель начальника Генштаба. Ниже — приписка от руки: «Иметь при себе тетрадь рабочих записей и материалы по узловой