Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

— А в подвижном варианте?

— В подвижном варианте — вы продолжаете нагревать. Дольше. Но рано или поздно — устанете. Тогда тоже — в Генштаб. Но не сейчас.

Я смотрел.

— Когда?

— Когда сами почувствуете.

— А если не почувствую?

— Тогда — никогда. Это ваш выбор.

Серебров кивнул. Алтунин кивнул. Малинин — не кивнул. Малинин молча смотрел в стол.

— Малинин не согласен, — сказал я.

— Малинин не согласен, — подтвердил Серебров. — Малинин считает, что Генштаб лучше уже сейчас. Но решение — не Малинина. Решение — ваше.

Я думал.

Огурцов в коридоре стоит. Шукшин в Бекетовке сказал — двадцать четыре часа. Малинин кабинетный, проецирует. Алтунин знает меня по бумагам два года. Серебров — с пущи, дольше всех. Сергеев — внешний наблюдатель, бесстрастный.

Они все ждали.

Я сказал:

— Спасибо за предложения. Я бы хотел двадцать четыре часа на обдумывание.

Серебров посмотрел на Малинина. Малинин кивнул.

— Двадцать четыре часа, — сказал Серебров. — Завтра в одиннадцать тридцать — здесь же.

— Так точно.

Я встал.

— Капитан, — сказал Сергеев.

— Да.

— Один совет.

— Слушаю.

— Не решайте по тому, что вам выгоднее. Решайте по тому, где вы — нужнее.

Я смотрел на него.

— Спасибо.

— Не за что.

Я вышел.

В коридоре — Огурцов. Стоял у того же окна.

— Ну?

— Двадцать четыре часа на обдумывание.

— Получил?

— Получил.

— Хорошо. Тогда — обедать.

— Обедать.

Мы пошли вниз.

На лестнице я подумал — Огурцов даже не спросил, что было. Он знал — узнает, когда я расскажу. Сейчас — просто шёл рядом.

Это было то, ради чего я брал его в Москву.

Огурцов был — внешняя память моих опор.

Без него — я бы уже сейчас, в коридоре, начал колебаться.

С ним — я знал, что приму решение спокойно.

Двадцать четыре часа были — мои. Огурцовские — рядом.

Этого было достаточно.

В номере я рассказал Огурцову всё.

Огурцов сидел на своей кровати, слушал не перебивая. Когда я закончил, он подумал минуту.

— Серёж.

— Да.

— Что тебя смущает?

— Малинин.

— Малинин — за Генштаб.

— Малинин — за Генштаб. И Малинин — единственный из них, кто ставил на меня всё последние два года. Серебров был в стороне, читал. Алтунин подписывал. Сергеев — наблюдал. А Малинин — меня вёл. Письмами, разрешением на переписку, доверием. Если я выберу против него — это будет — против него.

Огурцов думал.

— А если выберешь по нему — это будет против тебя?

— Возможно.

— Тогда — проще.

— Как?

— Он не обидится, если ты выберешь против него по делу. Он — за дело, не за себя. Ты сам так говорил.

Я смотрел на Огурцова.

— Когда говорил?

— Когда писал ему первый раз в апреле сорок второго. Ты тогда сказал — «человек, который просил думать, а не отчитываться». Это значит — он за дело. Тогда не обидится.

Я думал.

— Сёма, ты опять помнишь то, что я забыл.

— Знаю. Это моя работа.

Помолчали.

— Сёма.

— Да.

— А ты — что бы ты выбрал на моём месте?

Огурцов посмотрел на меня.

— Серёж.

— Да.

— Я не на твоём месте. Я отвечаю только за себя. На твоём — отвечаешь ты.

— Я знаю. Но всё-таки.

Огурцов помолчал.

— Если бы я был на твоём месте, — сказал он медленно, — я бы выбрал поле. Потому что в поле — люди, которых я знаю в лицо. В кабинете — бумаги, которые я не знаю. Я бы пошёл туда, где знаю.

— Это же твой принцип, не мой.

— Может быть. Но ты спросил — я ответил.

Я кивнул. Это и был ответ.

Вечером я не мог уснуть.

Лежал, смотрел в потолок. Огурцов на соседней кровати — спал, как всегда, ровно. Снаружи — Москва, негромкая, ночная: машина проехала, женский голос крикнул что-то далеко на улице, потом тихо.

Я думал.

Сергеев сказал: «не по выгоде, а по нужде». Это была формула, которую я должен был записать, но я уже её запомнил без записи. Где я нужнее.

В Генштабе нужно — кто-то будет писать обобщение опыта. Если не я — другой. Сергеев сам мог писать. Малинин мог. Сергеев и предложит мне делать книгу, потому что он сам её напишет, если я откажусь, — но напишет дольше и хуже. Это тоже нужда, но — заместимая. Книга от меня — лучше, но книга от Сергеева — тоже книга.

В поле — что? В поле метод горячий, как сказал Сергеев. Без меня — остывает. Это значит, что моё перемещение между дивизиями — это перенос горячего на новое место. Каждая новая дивизия, к которой я приду, получит то, что Корнилов и Безуглов получили в Бекетовке. И если я успею пройти ещё две-три дивизии до конца сорок третьего — это будут уже не три полка с методом, а двенадцать-пятнадцать.

Это — арифметика.

По арифметике — поле.

Но был и второй слой — не арифметика.

Малинин был прав в одном: я повторял. Ходил с одними и теми же словами от полка к полку. Со временем — устанешь. Сергеев это тоже сказал: «рано или поздно устанешь». Поле — это конечный ресурс. Кабинет — это длинный путь.

Я мог пойти в Генштаб сейчас, пока я свеж, и не пойти позже — когда устану. В кабинете я останусь работать ещё долго, потом — по службе, по званию, по карьере. В поле — у меня было полтора-два года, может, три. Если повезёт.

Это было соблазнительно. Особенно если думать о том, что я не возвращался в эту жизнь — я в ней навсегда. Полевая работа сжигает. Кабинет — нет.

Но Сергеев сказал и третье: «когда сами почувствуете». Я сейчас не чувствовал, что устал. Я чувствовал, что метод во мне — горячий. Если я перейду в кабинет сейчас — я погашу его собственными руками раньше времени. Это будет — преступлением против работы.

Я думал об этом до трёх часов ночи.

Огурцов проснулся ближе к двум — посмотрел на меня в полумраке.

— Не спишь?

— Не сплю.

— Решил?

— Почти.

— Что?

— Поле.

Огурцов помолчал.

— Я знал.

— Откуда?

— Ты сейчас не устал. Если бы устал — пошёл бы в кабинет. Сейчас — рано.

— Ты опять знаешь меня лучше меня.

— Я к этому привык.

Я улыбнулся в темноту.

— Сёма.

— Да.

— Спи.

— Сплю.

Я закрыл глаза. Уснул под утро.

Утром, в десять часов, Серебров сам зашёл к нам в номер.

Не вызвал — сам пришёл. Постучал в дверь.

— Капитан.

— Полковник. Заходите.

Он вошёл.