Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

Все кивнули.

— Когда капитан — теперь майор — Ларин появился у нас в декабре, я думал, что он будет один из обычных штабных приезжих. Прочитает лекцию, уедет. Вместо этого — он остался, и через четыре месяца мы — другая дивизия. Я не знаю, как это получилось. Я знаю — что получилось. Это редкость.

Он посмотрел на меня.

— Майор. Я хочу сказать вам спасибо. Лично. Я не люблю казённых слов, поэтому коротко.

— Спасибо, Корнилов.

— Не за что.

Выпили.

Безуглов поставил свою стопку, не выпил, посмотрел на меня.

— Майор. Я скажу — медленно.

Все ждали.

— Я в армии тридцать лет, — сказал Безуглов. — За тридцать лет — три инструктора оставили след. Двое — мёртвые, один — вы. Это значит — вы из тех, кто остаётся. Не «прошёл и забылся». Запомнился.

Он поднял стопку.

— За тех, кто остаётся.

Все выпили — встали при этом, потому что это был тост за тех двоих, мёртвых. Безуглов знал, что говорил. Имена не называл, но мы все понимали: он пьёт за своих учителей.

Сел Гаранин. У него было лицо человека, который собирается сказать что-то трудное.

— Майор. Я скажу четыре фразы. Первая — я в январе спорил с вами и отказывался от полного метода. Вторая — в марте, в первом бою, мой полк потерял сорок четыре человека больше, чем должен был. Третья — это моя вина, не ваша. Четвёртая — я благодарен вам за то, что вы в декабре написали для меня «правила», а не настояли на полной форме. Если бы вы настояли — я ушёл бы из вашей школы. С правилами — остался. Сейчас — учусь дальше.

Я смотрел на него.

— Гаранин.

— Да.

— Спасибо.

— Не за что.

Дёмин поднял стопку.

— Я скажу за всех нас, кто с тобой давно — за себя, за Тарасова, за Огурцова. С июня сорок первого. С июля сорок второго. С октября сорок второго. Разные сроки, но одно — мы все стали другими, чем были. И стали — рядом с тобой.

— Дёмин.

— Да.

— Это не рядом со мной. Это — мы все рядом друг с другом.

— Это правда. Но кто-то — узел, на котором держится сетка. Ты — этот узел.

Все молча подняли стопки.

— За узел, — сказал Шмыгалёв.

Выпили.

Тарасов — впервые за вечер — говорил после третьего тоста.

— Я хочу — только одно.

— Слушаю.

— Я хочу сказать спасибо за то, что вы в марте отправили меня к Ольшанскому. В первый раз — отдельно. Я тогда боялся, что вы сделали это, потому что у вас не было других. Сейчас знаю — потому что вы доверяли. И я там — не подвёл. Это меня изменило. Я раньше работал, потому что был с вами и Дёминым. Сейчас — могу работать сам. Это два разных бойца.

— Тарасов.

— Да.

— Это и был мой план.

— Знаю.

— Сейчас — другой план.

— Знаю. Знаю и про новую должность. Майор сказал.

Шмыгалёв включился.

— Расскажите всем, майор.

Я кивнул. Поставил стопку.

— Товарищи. С первого мая — я ухожу из дивизии.

Тишина.

— Должность — старший инструктор группы фронтов. Воронежский, Степной, Юго-Западный. Подвижная работа. Огурцов — со мной.

Молчание.

— Это не отъезд. Это — передвижка. Я буду в этом районе, но через несколько дивизий. К вам — буду заезжать. К Корнилову, Безуглову, Гаранину, Дёмину, Тарасову. Не в качестве командира, а в качестве — связи между.

Корнилов кивнул.

— Это правильное решение, — сказал он. — Я слышал, что обсуждалось два варианта. Поле или Москва. Поле — наше.

— Откуда слышали?

— У меня источники. Я говорил.

— Хорошо, что напомнили.

Безуглов поднял стопку.

— За майора Ларина и за то, чтобы он не забывал к нам заходить.

Все встали. Выпили.

Я смотрел на стол. Никто не выглядел убитым. Они принимали — спокойно, по-взрослому. Это меня снова тронуло. Я подумал: вот цена двух лет работы. Когда уходишь, и никто не хватается за тебя — но и никто не прощается. Просто — корректировка дистанции.

Это было — самое здоровое, на что я мог рассчитывать.

Две недели в дивизии я работал плотно.

Сдавал дела. Не то, чтобы мне есть что сдавать формально — должность инструктора не имела штатной картотеки, всё было в моей голове. Но я хотел оставить Шмыгалёву и Шукшину системную записку: что я делал, как делал, на чём держалось.

Записка получилась объёмная — двадцать четыре страницы убористым почерком. Я писал её две недели по вечерам. Утром — работал в полках, обедал с Дёминым, после обеда — в санбате у тех, кто ещё лежал после первого боя (трое к концу апреля), вечером — записка.

Шмыгалёв принял её последним днём.

— Двадцать четыре страницы, — сказал он. — Это много.

— Это всё, что я могу написать. Метод, как сказал Сергеев, живёт через носителя. На бумаге его передать целиком нельзя. Но опорные точки — можно.

— Кому я её отдам, когда вы уедете?

— Корнилову. И копию — Шукшину.

— Не Дёмину?

— Дёмин знает без записки.

— Согласен.

Шмыгалёв перелистал. Не читал — просто пальцами, как трогают важную вещь.

— Майор.

— Да.

— Я хочу спросить лично.

— Слушаю.

— Когда мы — Шукшин, я, Корнилов и остальные — вспоминать будем эти месяцы лет через пять-десять, что вы хотите, чтобы мы помнили?

Я думал.

— Не «что вы делали с дивизией». А — «что вы делали со своими людьми». Это в десять раз важнее тактики.

— Согласен.

— И — что я был с вами рядом. Не «над». Рядом.

— Тоже согласен.

— И всё.

Шмыгалёв кивнул. Закрыл папку.

— Майор. Я должен сказать одну вещь, которую раньше не говорил.

— Слушаю.

— Я в начале декабря, когда вы согласились на инструктора, не верил, что это сработает. Я подписал, потому что приказали сверху и потому что Алтунин ручался. Но не верил.

— Я знал.

— Знали?

— Догадывался. Вы первые две недели смотрели на меня с осторожностью. Это видно.

— Когда вы поняли, что я поверил?

— В январе. Когда вы дали Татьяне Андреевне сульфидин для Огурцова без моей просьбы. Это был знак.

Шмыгалёв подумал.

— Я не задумывал это как знак.

— Это и есть знак, — сказал я. — Знаки всегда не задумываются. Они просто видны со стороны.

— Хорошо сказано.

— Спасибо.

— Не за что.

Шмыгалёв встал. Подошёл к окну.

— Майор. Ваш Огурцов знает, что вы про него думаете?

— Догадывается.

— Скажите ему словами. Иногда. Не всё догадывается.

— Скажу.

— Это не приказ. Совет.

— Принимаю.

Шмыгалёв повернулся.

— Свободны, майор.