Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

обороны — три или четыре. С пристрелянными зонами огня в зазорах. Это уже узловая оборона, но в оперативном масштабе. Не на полк — на дивизию. Не на дивизию — на армию. Не на армию — на фронт.

— Кто это решит?

— Не я. Я — в записках. Если вы — лично — поверите и поднимете на свой уровень, передадите в штаб фронта — это пойдёт быстрее.

Каратаев подумал.

— Я подниму.

— Спасибо.

— Не за что. У меня в дивизии — людей мало после марта. Если ударят — мы первые ляжем. Я не хочу.

— Это и есть основание.

— Я напишу записку — от себя. Ссылаться на вас не буду.

— Не нужно ссылаться. Идея — ваша, если вы её приняли.

Каратаев кивнул.

— Это правильное правило.

— Это правило Сереброва.

— Хорошее правило.

Через неделю Малинин прислал мне записку — короткую.

«Майор. Получил ваш доклад через двадцать вторую стрелковую. Идея глубокой обороны прорабатывается в оперативном управлении. На уровне фронта — пока без решения, но обсуждается. Алтунин в курсе.»

Это значило — записка Каратаева дошла. И не просто дошла — обсуждается. Это уже не «прочли и положили в папку», а — рабочий процесс.

Я не радовался. На уровне фронта решение принимают не за неделю и не за месяц. Если на Курск планы строятся в Ставке — то любая инициатива снизу проходит через медленные жернова. У меня было ощущение, что мы успеем — но в притык. До июля оставалось меньше двух месяцев. За это время нужно было — построить три-четыре полосы обороны на участке в сотни километров. Это огромный труд, и его никто не сделает за месяц. Полгода — реальный срок.

Я писал второе письмо — Сереброву, лично.

«Полковник. Я понимаю, что в моём положении не должен делать оперативных предложений. Но я делаю. Если глубокая оборона на Курском направлении не будет готова к началу июля — мы потеряем столько людей, сколько потеряли в марте, помноженное на двадцать. Это — мой прогноз. Я могу ошибаться в размере, но не ошибаюсь в направлении. Прошу — если есть возможность — ускорить решение на уровне фронта.»

Это была дерзкая записка. Майор-инструктор не может писать такие вещи генералам. Я её писал, понимая — Серебров либо примет, либо ругнётся. Третьего не дано.

Серебров ответил через шесть дней.

«Майор. Записку получил. Я её передал лично — не Малинину, а выше. Конкретно — кому, в письме не пишу. Решение по глубокой обороне принято на верхнем уровне ещё в апреле. Реализация идёт. Вы нагнали уже идущий поезд. Это не страшно — иногда хороший доклад подтверждает то, что уже решено. Но успокойтесь. Поезд идёт. С. Серебров.»

Я перечитал три раза.

«Принято в апреле».

Я не знал этого. Серебров не сообщал. Это было правильно — я не имел права знать оперативные решения Ставки. Но он сказал сейчас — потому что увидел: я буду нервничать, если не сказать.

Это было — забота наверху. Наверху знали, что я нервничаю. И — успокаивали.

Я положил письмо в нагрудный карман. Пошёл к Огурцову.

Огурцов сидел с Кравцовым во дворе, пил чай. Я подсел.

— Сёма.

— Да.

— Серебров пишет — оборона на Курске уже готовится. С апреля.

— Хорошо.

— А я нервничал, что не успеют.

— Знаю. Видел.

— Видел?

— Ты последнюю неделю писал по два письма в день. Это не норма.

— Я не заметил.

— А я заметил. Я не вмешивался. Ты сам — справишься.

Я смотрел на него.

— Сёма.

— Да.

— Я опять делал то, чего делать не нужно?

— Не «не нужно». Просто — больше, чем нужно. Решение и так будет принято. Ты — добавляешь шум.

— Я добавляю давление.

— Иногда давление работает. Иногда — мешает. Тут — мешало бы. Серебров правильно сказал.

— Откуда ты знаешь, что Серебров сказал?

— Я не знаю. Я говорю про это вообще.

Я кивнул. Огурцов снова — точно. Без знания деталей — попадал в самую суть.

— Сёма.

— Да.

— Спасибо.

— Не за что.

Кравцов сидел, слушал, не вмешивался. Старшины умели не вмешиваться — это было их особое качество.

— Кравцов.

— Так точно, товарищ майор.

— Вы со старшиной Огурцовым давно дружите?

— Месяц.

— Это много в наше время.

— Достаточно, товарищ майор. Хороший человек.

— Знаю.

Кравцов кивнул. Огурцов — тоже. У них были свои отношения, к которым я не имел доступа. Это было правильно: у Огурцова должна быть своя жизнь, не только моя.

В конце мая Шмыгалёв прислал письмо.

'Майор. У нас тихо — фронт стоит. Корнилов, Безуглов, Гаранин в работе по плану. Тарасов в строю — плечо зажило. Дёмин держит батальон образцово. Шукшин просил передать: ждёт вашего заезда, как обещали. У нас место для вас есть всегда.

И ещё. Я узнал по линии Алтунина — на Курск планы оборонительные большие. Если ваша работа в группе фронтов как-то к этому относится — вы знаете больше, чем я. Я не спрашиваю. Просто хочу сказать одно: если в июне-июле будут события, мы — здесь — готовы. Не как формирующаяся, как воюющая. Дивизия готова. Шукшин это пишет от моего имени.

С уважением, Шмыгалёв.'

Я прочитал дважды. Сложил, убрал.

Шмыгалёв не задавал вопросов, но и не молчал. Он давал мне понять — он догадывается, что я где-то на острие, и что его дивизия — готова. Это было — то, что я мог принять как поддержку.

Я ответил коротко.

«Шмыгалёв. Я заеду в первой декаде июня — по плану работы должен быть у вас. Шукшину передайте — Огурцов привезёт ему чай, который купил в Бороздино. Он другого подарка для Шукшина не придумал. Я. Ларин.»

Это была мелочь — про чай. Но я знал, что Шмыгалёв улыбнётся, когда прочитает. И Шукшин — тоже.

Иногда мелочи держат больше, чем большие фразы.

В Шмыгалёвскую дивизию я заехал десятого июня.

На два дня. Без объявления — связной отзвонился Шукшину утром десятого, к обеду я был в Молотово. Шмыгалёв нас встретил у штаба, как тогда, при возвращении из Москвы.

— Майор.

— Генерал.

— Заходите.

В штабной избе — Шукшин, Корнилов, Дёмин. Остальных не было — у каждого своя работа в дивизии. Тарасов — на учениях со своей ротой, Безуглов и Гаранин — в полках.

Чай разлили. Шукшин принял от Огурцова свой — упакованный в маленький мешочек. Открыл, понюхал.

— Грузинский?

— Так точно. В Бороздино брал, у одного человека.

— Спасибо, Огурцов.

— Не за что.

— Я давно не пил настоящего.

— Я тоже.

Это был короткий