Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

обмен между двумя людьми, которые впервые поняли друг друга в декабре, через полную дивизионную субординацию, и теперь — поняли ещё раз, без неё. У них тоже была своя дружба, тихая, без слов.

Шмыгалёв за общим столом был немногословен. Слушал больше, чем говорил. Корнилов рассказывал — про учения, про обновлённую схему обороны на дивизионном уровне (они её, оказывается, разработали сами на майских учениях, опираясь на мои записки). Дёмин — про батальон. Тарасов в строю, готовится к командирским курсам осенью — Шмыгалёв подал документы.

— Тарасов — командирские? — переспросил я.

— Да, — сказал Шмыгалёв. — На батальонного. Через год вернётся комбатом второго батальона.

— Это — ваш план или его?

— Его. Я согласился.

Я кивнул. Тарасов рос дальше — без меня. Это было правильно.

Дёмин смотрел на меня внимательно.

— Майор.

— Да.

— Ты выглядишь спокойнее, чем при отъезде.

— Знаю.

— Что изменилось?

— Я нашёл, что искал. На новой работе. Это работает — как я надеялся.

— Хорошо.

— А ты?

— Я тоже работаю.

— Это видно.

Корнилов — впервые за вечер — заговорил тише.

— Майор. Я хочу спросить.

— Слушаю.

— Лето — что?

Я смотрел на него.

— Что вы имеете в виду?

— Я знаю, что в верхах что-то готовят. По косвенным признакам. По тем, кто приезжает с проверками. По тому, как формируются части. Что вы думаете?

Я думал.

Корнилов был свой. Он был «из Москвы», как сказал в декабре. Он, видимо, знал больше, чем говорил, и спрашивал не для информации — для подтверждения.

— Корнилов. Я думаю — большая операция. На Курском направлении. Скорее всего — оборонительная с нашей стороны, наступательная — с их. По времени — июль.

— Когда конкретно — не знаете?

— Не знаю. Но — раньше середины июля, скорее всего, не начнётся. Им нужно — больше времени.

— Кому?

— Тем, кто будет на той стороне.

Корнилов кивнул.

— То же самое, что мне говорят из Москвы.

— Тогда — подтверждено.

— Подтверждено.

Помолчали.

— Дивизия — готова? — спросил я.

— Готова, — сказал Корнилов. — Если позовут.

— Позовут.

— Знаете точно?

— Не знаю. Думаю.

Шмыгалёв слушал. Не вмешивался. Это была его манера: давать командирам полков говорить друг с другом, а самому только наблюдать.

— Шмыгалёв.

— Да.

— Я бы хотел сказать одну вещь.

— Слушаю.

— Если будут события — и если ваша дивизия будет введена в дело — я вернусь к вам.

Шмыгалёв посмотрел.

— Майор. Это не положено по службе.

— Не положено. Но если окажусь рядом — приеду. Не как инструктор. Как — рядом.

Шмыгалёв кивнул.

— Понял.

— Это не обещание. Это — намерение.

— Я слышал такую формулировку от вас раньше.

— Тарасову — в декабре сорок второго.

— Помню.

Шмыгалёв помолчал.

— Майор. Я приму намерение.

— Спасибо.

— Не за что.

Корнилов поднял стопку.

— За намерения.

Все подняли. Выпили.

Я смотрел на свою компанию — Шмыгалёв, Шукшин, Корнилов, Дёмин — и думал: вот точка, к которой я могу вернуться. Не как командир, не как инструктор. Как — человек, которого здесь ждут. Это было то, чего у Ларина из июня сорок первого не было ни в этой жизни, ни в прежней. Точка возврата.

Это была — лучшая премия за два года работы.

Я внутренне поблагодарил всех за этим столом. Не вслух — про себя. Они и так знали.

Двенадцатого июня я выехал в следующую дивизию.

Каратаевскую двадцать вторую я уже сдал — Серебров перебросил меня в семьдесят первую гвардейскую, Степной фронт. Командир — генерал-лейтенант Бобылёв, опытный, кадровый, с финской кампании. Дивизия — гвардейская, состав отборный, дисциплина высокая.

Бобылёв принял меня с уважением, без сюрпризов. Он, видимо, читал мои записки заранее — Серебров постарался.

— Майор.

— Так точно.

— Я в курсе, что вы делаете.

— Тогда — упрощается.

— Упрощается. С чего начнём?

— С вашего слабого места.

— У меня всё крепкое.

— У всех всё крепкое в первый день. Назовите слабое.

Бобылёв подумал.

— Стык между первым и вторым полком. У нас там — мелкий ручей и заболоченный лесок. Удобно для нас, но — открытая граница между полками. Командиры полков не любят координировать через стык.

— Идём смотреть.

Мы поехали смотреть.

Это была стандартная для меня работа — смотреть на месте, спрашивать, слушать. К концу дня я знал слабое место Бобылёва. К концу недели — у нас был план его укрепления. К концу второй недели — план был наполовину реализован.

В семьдесят первой гвардейской я работал четыре недели. К началу июля — стало ясно, что время ушло. Каратаев тогда сказал «не раньше середины июня». Я ему ответил «скорее июль». Сейчас, на пороге июля, было видно — июль и будет.

Я стал кочевать быстрее. Серебров позволил. От семьдесят первой я перешёл в восемнадцатую гвардейскую — на одну неделю, экстренно. Каратаев в эту неделю писал мне записку: «глубокая оборона по моему сектору готова. Спасибо.» Я ответил — «не мне спасибо, а тем, кто принимал решения».

В восемнадцатой гвардейской работали с ускорением. Я там был всего семь дней — но это была дивизия, в которой основа уже стояла, и нужно было только дошлифовать. Командир — молодой полковник, Бережной. Тот самый Бережной, с которым мы в Сталинграде брали «Красный Октябрь». Уже не лейтенант — полковник, командир дивизии.

Когда я зашёл в его штаб — он встал, посмотрел на меня и сказал:

— Серёжа.

— Бережной.

Не «майор» — «Серёжа». И я ему — не «полковник», а «Бережной». Мы были — по Сталинграду, и это было важнее званий.

Мы обнялись. Без церемонии. По-сталинградски.

— Жив.

— Жив. И ты.

— И я.

Он смотрел на меня.

— Серёжа. Я знал, что ты доберёшься куда-то выше. Слышал — майор, инструктор. Думал — встретимся когда-нибудь. Не думал — что в моей дивизии.

— Я тоже не знал, что у меня в плане — ты.

— Это судьба, видимо.

— Это Серебров.

— Серебров — тоже судьба.

Мы рассмеялись. Это было редкое для меня — настоящий, не сдержанный смех.

— Бережной, времени мало. Что у тебя?

— Дивизия в основе готова. Оборона — глубокая. Мне — дошлифовать узлы между полосами.

— Покажи.

И мы пошли смотреть.

В штабе Бережного был порядок — не казарменный, рабочий. Карта на столе с честными отметками, без приукрашиваний. Я это узнавал — Бережной ещё в Сталинграде так делал. Что было — то и рисовал.

— Серёжа. Глубокая оборона у меня — четыре полосы. Первая — передовая, охранение. Вторая — главная полоса, основные силы. Третья — резервная, на двенадцать километров вглубь. Четвёртая — тыловая, под Курском, на тридцать пять километров.

— Зазоры между полосами?