Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

На северном фасе — наши держались. Шмыгалёвская дивизия — выстояла, понеся очень тяжёлые потери, но удержала стык.

Десятого вечером пришла третья записка от Сереброва.

'Майор. По шмыгалёвской дивизии — окончательные сведения. Потери — двадцать восемь процентов личного состава. Из ваших знакомых: Корнилов — ранен тяжело, в санбате, выживет. Безуглов — невредим. Гаранин — невредим. Дёмин — продолжает в строю. Шукшин — невредим.

Капитан Кулик — погиб седьмого июля при отражении атаки на стыке между его ротой и соседней. Подбил из ПТР два танка лично, третий накрыл его.

Мне жаль. С. Серебров.'

Я прочитал три раза.

Кулик — погиб седьмого июля.

В тот же день, когда у нас погиб Кудрявцев.

Я не помнил сразу — в тот же час, в тот же час.

Я сидел, держал записку. Огурцов был рядом, читал из-за плеча — он умел читать молча, не вмешиваясь.

— Сёма.

— Да.

— Кулик.

— Знаю. Слышал, как Бережной мне говорил.

— Кулик с июня сорок второго.

— Сорок второго августа. Перед Сталинградом. Я помню.

— Тринадцать месяцев.

— Тринадцать.

— Ротный.

— Ротный.

— И — два танка лично.

— Кулик умел стрелять. С Прилеп.

Помолчали.

— Серёж.

— Да.

— Записывай.

Я открыл тетрадь.

Кулик — Иван Степанович. Девятьсот восемнадцатый год рождения. Деревня Прилепы. Капитан. Командир первой роты пятого батальона сто двадцатой стрелковой дивизии. Пал — седьмое июля сорок третьего, на стыке у Малоархангельска.

Записал.

Закрыл.

Положил.

— Сёма.

— Да.

— Это — двадцать восьмой.

— Знаю. Считал тоже.

— Из тех, кто был ближний.

— Кулик был ближний.

— Да.

Помолчали ещё.

Огурцов закурил у стола — Бережной разрешал. Дым пошёл вверх, к потолочному вентилю.

— Серёж, — сказал Огурцов.

— Да.

— Кулик у нас был — какой?

— Тихий. Делал, не болтая. Как ты.

— Как я. — Огурцов кивнул. — Я думал так. Мы были чем-то — похожи. Не лицом — сутью.

— Ты и сейчас — рядом.

— Я рядом. Кулик — нет. Это разное.

Я смотрел на тетрадь, лежавшую на столе.

В ней было сейчас — двести сорок четыре имени. С нынешнего боя — около сорока новых. Точное число я подсчитаю потом, когда придут полные сводки. Кулик — двадцать восьмой из ближнего круга. Из всех — четыреста шестьдесят какой-то.

Это не считалось одинаково — двадцать восьмой и четыреста шестидесятый.

Двадцать восьмой — это имя, которое я знал в лицо.

Четыреста шестидесятый — это фамилия в списке.

Я не разделял их в тетради. Все писались одинаково, в столбик. Это был мой принцип — не разделять. Но в голове — они были разные. И я этого не мог себе запретить.

Двенадцатого июля — нам пришёл приказ о переходе в контрнаступление.

Это было — то, к чему наша оборонительная фаза вела с самого начала. Оборона была — не для того, чтобы стоять, а — чтобы измотать противника и потом ударить. Сейчас — настало время ударить.

Бережной собрал командиров полков.

— Товарищи. С четырнадцатого июля — операция «Кутузов». Мы — на острие удара по орловской группировке.

Корнилов — в смысле, Лысенков, командир третьего полка, в моей голове Корнилов из шмыгалёвской дивизии — смотрел на карту. Я подумал — у меня сейчас в голове два Корнилова, два Безуглова, два Шмыгалёва. Реальный и тень в каждом новом полку. Это было — особенность кочевой работы.

— Сектор удара — здесь, — показал Бережной. — Через лесной массив, на узловую станцию.

— На какую глубину рассчитан удар? — спросил Лысенков.

— Тридцать километров за пять суток. Это сильно. Нам приданы дополнительно — танковая бригада и полк гвардейских миномётов.

— Серьёзно.

— Серьёзно.

Я смотрел на карту. План был — обычный для нашего наступления сорок третьего: широким фронтом, с танковой поддержкой, через ослабленную немецкую оборону. Должен был сработать. С небольшими корректировками — сработает.

— Бережной.

— Да.

— Два предложения, если позволишь.

— Слушаю.

— Первое: разведка боем — за сутки, не за два часа. Не видеть карту — пройтись пехотой по их передовой и понять, что они оставили.

— Это удлиняет подготовку.

— Удлиняет на двенадцать часов. Зато даёт картину.

— Принято. Что второе?

— Подвижную узловую — теперь не в зазоре своём, а — на острие. Те же люди, те же машины, та же связка. Только теперь — наступательная.

— Это новый поворот.

— Это — частный случай метода. Узловая работает в обороне и в наступлении. В наступлении — она прокладывает дорогу основным силам.

Бережной подумал.

— Логично. Вижу.

— Лысенков, Сидоров — слышали?

Командиры полков кивнули.

— Тогда — к подготовке. Через двое суток выходим.

Все вышли.

Я остался у карты.

Бережной подошёл.

— Серёжа.

— Да.

— Ты со мной — на наступление?

Я думал.

— Бережной. Я скажу — решу через сутки. Сейчас — не уверен.

— Что мешает?

— Шмыгалёвская дивизия. Они выходят в наступление из стыка, который удержали. У них Корнилов в санбате, у них Кулик в земле. Им — будет тяжело.

— Понимаю.

— Я бы хотел заехать к ним. На день. На два. Перед наступлением.

— Понимаю.

— Если бы Серебров согласился.

— Серебров согласится. Иди.

Я смотрел на него.

— Бережной.

— Да.

— Спасибо.

— Не за что.

— Я здесь больше нужен, чем там. Я знаю.

— Здесь мы справимся. Там — ты сейчас нужнее как человек, не как инструктор.

Я кивнул.

— Это правильно сказано.

— Я учусь говорить. У тебя.

— Я учусь от Огурцова.

— Тогда — у Огурцова.

Серебров согласился запиской.

«Майор. К Шмыгалёву — на сорок восемь часов. После — в дивизию Бережного, на наступательную фазу. Утверждаю. С. Серебров.»

Я выехал тринадцатого июля утром. Огурцов — со мной.

Дорога — четыре часа на машине, через освобождённые сёла. Пейзаж был — другой, чем при моём отъезде. Жжёное. Не выбитое — сожжённое. Немцы при отходе сжигали всё, что могли. Мы ехали через дымящиеся остатки сёл, которые были на карте, но которых уже не было на земле.

Огурцов смотрел в окно. Молчал.

— Серёж.

— Да.

— Это они.

— Они.

— Они идут — и всё, что было — уничтожают.

— Знаю.

— Раньше я думал — они идут и нам мешают. Сейчас — вижу, что они нас уничтожают.

— Это разные вещи.

— Очень разные.

— Это меняет — что-то.

— Меняет.

Огурцов молчал ещё долго. Я тоже.

В шмыгалёвскую дивизию мы прибыли к обеду. Шмыгалёв — встретил у штабной избы. Лицо у него было — как я не видел никогда. Усталое до прозрачности, но — спокойное. Как у человека, который видел очень многое за неделю и принял каждое.

— Майор.

— Генерал.

Мы пожали руки.

— Шукшин — в санбате у Корнилова. Дёмин —