Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

Это была — нормальная задача для гвардейской дивизии, и Бережной был доволен. Не потому, что не хотел в острие — он был не из тех. А потому, что закрепительная работа — это та, на которой узловая в наступлении показывает себя лучше всего. Мы её отрабатывали неделю до Курска.

В первый день — я был с ним в штабе. На второй — в передовом батальоне. На третий — снова в штабе. Это была моя обычная схема — переключаться между уровнями, чтобы видеть и фронт, и общую картину. Огурцов — со мной, как тень.

К двадцатому июля мы вышли к узлу. Орёл был ещё за немцами — он держался ещё две недели. Но коридор был расширен, тылы — закреплены, и наша дивизия могла дальше работать.

Огурцов ходил серьёзный.

— Сёма.

— Да.

— Ты что-то увидел.

— Видел.

— Что?

— Деревню Кострики. Мы через неё проходили вчера.

— Я не видел особенного.

— Не видел, потому что был с Бережным в штабе. А я — пешком прошёл, по улице.

— Что там?

Огурцов помолчал.

— Серёж. Они всех вывели.

— В каком смысле?

— Всех жителей. Деревня пустая. Не сожжённая — целая, дома стоят. Окна выбиты, двери открыты. Внутри — вещи. Вот что было — то и осталось. Только людей нет.

— Куда увели?

— Не знаю. Староста кого-то рядом с дорогой нашёл — говорит, угнали в Германию. Всех, кто мог идти. Тех, кто не мог, — в другие сёла.

Я смотрел на него.

— Это — другое.

— Это — другое.

— Это не «уничтожают». Это — забирают.

— И уничтожают, и забирают. По обстоятельствам.

Я кивнул.

К концу июля у нас в маршруте было — несколько таких деревень. Огурцов в каждой проходил пешком, смотрел. Иногда находил кого-то местного — старого, не угнанного. Слушал. Потом — рассказывал мне.

— Серёж.

— Да.

— Я раньше думал — у меня с этими людьми с той стороны фронта одна война. У них своя работа, у нас своя.

— А сейчас?

— Сейчас — другая. У них наша земля. Наши люди. Они с нашими делают — то, что мне рассказывают. Это уже не «работа». Это другое.

— Что — другое?

— Я не знаю слова.

— Это называется — оккупация.

— Оккупация. Слово хорошее, точное.

Огурцов помолчал.

— Серёж.

— Да.

— Я всю войну не говорил «убивать немца». Я говорил — «работать». Сегодня — буду говорить «убивать». Это правильно.

Я смотрел на него.

— Сёма.

— Да.

— Это мне нужно — записать в голову.

— Знаю.

— Я двенадцать месяцев назад тоже думал «работать». Сейчас — думаю по-другому.

— Когда переменилось?

— Сейчас. С твоего «убивать».

Огурцов кивнул. И — закурил.

— Тогда мы — на одной странице.

— На одной.

Это было что-то новое в нас обоих. Огурцов всю войну стоял на своём — «работа». Это его деревенское — каждое дело надо делать, как пахоту, без эмоций. Сейчас — он первым из нас двоих перешёл за эту черту. В его деревне, мне кажется, кого-то знали, и это — стало своим.

В начале августа Серебров прислал длинное письмо.

'Майор. Подвожу итоги Курской оборонительной. Ваши записки и работа в семьдесят первой и восемнадцатой гвардейской — учтены. Антонов лично выразил признательность.

Дальше — новые задачи. Группа фронтов остаётся та же — Воронежский, Степной, Юго-Западный. Но содержание работы меняется: на наступательной фазе вы переходите от «подготовки обороны» к «подготовке наступления». Это другая работа. Её главное содержание — не тактическая схема, а — слаживание частей в темпе наступления. Начинать предлагаю с двадцать пятой кавалерийской — она вводится в прорыв на Степном фронте через три недели. Командир — генерал-майор Севериков.

И ещё. По вашему письму от 22 июля — насчёт Огурцова. Вы просили его повысить до старшины с медалью. Подписано. Старшина — с десятого августа, медаль «За отвагу» — представление ушло, ждите от пятнадцати до тридцати дней. Это меньше, чем он заслуживает за всё, что сделал, но это всё, что я могу провести по своей линии без больших согласований.

С. Серебров.'

Я перечитал.

Старшина. Медаль. Огурцов получит — наконец — формальное признание того, что он — мой ближний с июня сорок первого. Он эту медаль не получит за один подвиг, как обычно дают. Получит — за всю войну, за всё, что нёс рядом со мной, и что без него не было бы.

Я пошёл к нему сразу.

Огурцов сидел во дворе штабной избы, чистил винтовку. Это была не его винтовка — кому-то из бойцов помогал, как обычно.

— Сёма.

— Я.

— Серебров пишет.

— Что?

— Старшина с десятого августа. И медаль «За отвагу».

Огурцов положил винтовку. Посмотрел на меня.

Долго.

— Серёж.

— Да.

— Это много.

— Это — то, что должно было быть.

— Я не за этим воевал.

— Я знаю. Но — это есть. Принимай.

Огурцов помолчал.

— Я медаль за что?

— За всё, что ты делал два года.

— За «всё» не дают медалей.

— Ты прав. По бумагам — за конкретные эпизоды. Серебров их подобрал. Сталинград — раз. Узловой бой в марте — два. Курск — три.

— Под Курском я в бой не выходил. Я в штабе сидел.

— Ты выходил. Один раз — за чаем для меня под обстрелом.

— Это не подвиг.

— Это было под минами. Серебров посчитал.

Огурцов покачал головой.

— Серебров — внимательный.

— Очень.

— Хорошо.

Он снова взялся за винтовку. Молча. Это было его принятие. Не «спасибо», не «не достоин». Просто — взялся за следующее дело.

— Сёма.

— Да.

— Я всё-таки скажу — я хотел, чтобы у тебя была медаль.

— Знаю.

— Это для меня важно.

— Я знаю.

— Поэтому — спасибо.

Огурцов посмотрел.

— Серёж. Ты не для медали. Ты — для того, чтобы я знал, что ты помнишь.

— Помню.

— Это и так знаю. Без медали.

— Знаешь, но другие — не знают. Сейчас — будут знать.

Огурцов кивнул.

— Хорошо. Тогда — пусть будет.

И — снова к винтовке.

Двадцатого августа я выехал в двадцать пятую кавалерийскую.

Кавалерия — это было новое. Я никогда не работал с кавалерийской дивизией. У них своя специфика: марши длиннее, фланги шире, темп — другой. Я ехал, готовясь к тому, что шесть недель будет учиться сам, прежде чем учить кого-то.

Севериков — командир — оказался крепким человеком сорока лет, с обветренным лицом и спокойной речью. Он принял меня с интересом.

— Майор. Я слышал про вас от Каратаева.

— От Каратаева?

— Да. Он мне писал в июне. Сказал — «если придёт Ларин, не мучь