Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

— Кулик?

— Кулик — на сельском кладбище за деревней. Похоронен вчера.

— Я хочу — туда.

— Идите. Я с вами не пойду — у меня штаб.

— Понятно.

Шмыгалёв помолчал.

— Майор.

— Да.

— Спасибо, что приехали.

— Не за что.

— Это для людей.

— Знаю.

Сельское кладбище было — за деревней, в небольшой роще.

Свежих могил — много. Не только Кулика — за неделю похоронили десятки. Кладбище превратилось — из деревенского в дивизионное. Деревянные кресты, на крестах — таблички с фамилиями и датами. Цветов — нет. Сейчас лето, цветы есть в полях, но никто их не носит на кладбище. Война.

Я шёл медленно. Огурцов — рядом.

Кулика мы нашли сразу — крест с табличкой: «Капитан Кулик Иван Степанович, 1918–1943». На земле — ничего. Свежий холмик.

Я постоял.

Огурцов — рядом, без слов.

— Сёма.

— Да.

— Я с ним сорок второго августа познакомился.

— Знаю.

— Помню — его взяли в роту перед выходом на Сталинград. Он тогда был — сержант с двумя месяцами.

— Я тоже помню.

— Он мне сказал в первый раз — «товарищ старшина, я из деревни». Я сказал — «и я из деревни».

— Это и сделало вас — близкими.

— Да.

Помолчали.

— Сёма. Скажи ему что-нибудь.

— Зачем?

— Не знаю. Чтобы — было сказано.

Огурцов подумал.

Снял шапку. Постоял.

— Кулик. Иван. Спасибо тебе. Ты держал — много. Ты не подвёл — ни разу. Ты учил меня — рядом стоять. Я учил тебя — что-то ещё. Мы были — двое деревенских в одной армии. Сейчас ты — тут. Я — там. Это правильно? Это — то, что есть. Я не буду спорить с тем, что есть.

Он замолчал.

— Покой тебе, Иван.

Надел шапку.

Я тоже снял свою.

— Кулик. Капитан. Я приехал — не сказать ничего особенного. Просто — стою. Ты держал у нас — узел. Без тебя — узел трещит. Но — мы дотянем. Потому что ты — научил нас, как.

Я не знал, что ещё сказать.

Огурцов положил руку мне на плечо. Это было — редко. Огурцов не любил физических жестов.

— Серёж.

— Да.

— Хватит. Идём к Дёмину.

— Идём.

Мы пошли.

По дороге обратно я подумал — Кулик у меня в тетради двадцать восьмой. У Огурцова — первый. Они были самые близкие из ближнего круга. Не потому, что с одного сорок второго года — а потому, что одного склада. Сёма и Кулик — это был один тип человека.

Сёма остался. Кулик — нет.

Это меняло что-то в моём счёте.

Не «арифметику» — счёт другого порядка. Тот, который Огурцов в декабре назвал «утешением, упакованным в арифметику».

Я больше не упаковывал. Я просто — записал.

Двадцать восьмой.

Дёмина мы нашли в его батальоне — на окраине той же деревни, у школы (в каждой деревне у нас в дивизиях оказывалась школа). Школа была частично сгоревшая — крыло обвалилось. Дёмин сидел в уцелевшей половине, под крышей, у стола с картой. На плече — повязка.

Когда я вошёл — он встал. Медленно. Плечо мешало.

— Майор.

— Майор.

Мы стояли молча секунду. Потом — Дёмин подошёл и обнял меня одной рукой. Это было — впервые, чтобы Дёмин обнимал. Он не делал таких вещей.

— Серёж.

— Дёмин.

— Кулик.

— Знаю.

— Я был в двадцати метрах от него.

— Откуда?

— Я был в его роте, координировал стык. Когда он вышел с противотанковым ружьём — я ещё в ходе сообщения был. Видел, как он подбил первый. Видел, как второй. Третий — не успел.

— Он вышел сам?

— Сам. Расчёт ПТР упал с осколочным до этого. Кулик подобрал ружьё и вышел. Это было — в его рассуждении, я уверен. У него взвод с правого фланга оголялся, он понял — танки прорвутся, и взвод не уйдёт.

— Один вышел?

— Один. Один заряжающий за ним пытался пойти, но Кулик его прогнал. Сказал — «один справлюсь, обуза не нужна».

— Это — типичный Кулик.

— Типичный.

Молчание.

— Дёмин. Плечо?

— Терпимо. Зашили, перевязали. Через неделю как новое.

— Опять лёгкое.

— Опять. Серебров писал тебе?

— Писал.

— Что писал?

— Что ты в строю.

— В строю. Перед наступлением — в строю.

— Завтра выступаете?

— Послезавтра. Готовимся.

— Покажи план.

Дёмин показал. Я смотрел минуту. План был — обычный, но крепкий. Корнилова, пока он в санбате, заменял заместитель. Шмыгалёв ставил Дёмина временно на функцию координатора между полками — это было новое, после ранения Корнилова.

— Дёмин.

— Да.

— Координатор — это ты в роли начальника штаба полка?

— Что-то вроде. Шмыгалёв и Шукшин решили — у меня хорошо получается видеть стыки. Поэтому — на стыки и поставили.

— На какое время?

— Пока Корнилов в санбате. Потом — обратно в батальон.

— Это значит — практически замкомполка.

— На две недели — да.

— Это шаг.

— Это шаг. Я не уверен, что справлюсь.

— Справишься.

— Откуда уверенность?

— Потому что ты уже справился. Я тебя знаю.

Дёмин кивнул.

Мы сели за стол. Огурцов — за нами, в углу, на табурете. Молчал.

— Серёж.

— Да.

— Расскажи про Бережного.

Я рассказал. Про дивизию, про балку, про то, как я на полтора часа сэкономил Лысенкову дать команду усилить стык. Про Кудрявцева, который думал и погиб в тот же день, что Кулик.

Дёмин слушал.

— Серёж. Это — два одинаковых случая.

— Знаю.

— Кудрявцев и Кулик.

— Знаю.

— Один — у Бережного, далеко. Другой — у нас, рядом. И оба — погибли потому, что ты их научил думать.

— Я не учил Кулика думать. Я Кулику ничего не объяснял с осени сорок второго.

— Ты учил его — раньше. И — через Огурцова, через нас. Это просочилось.

Я думал.

— Дёмин.

— Да.

— Ты сейчас сказал то, чего я не хочу слышать.

— Знаю.

— Зачем?

— Потому что это правда. Ты не должен от неё отворачиваться. Если ты отвернёшься — у тебя в голове будет — «Кулик погиб, потому что война». А правда — «Кулик погиб, потому что научился думать и применил это до конца». Это разное.

— Чем отличается?

— Тем, что в первом — ты страдаешь. Во втором — ты горд за него.

Я смотрел на Дёмина.

— Дёмин.

— Да.

— Это очень тяжёлое наблюдение.

— Я знаю. Я его делал три дня. С седьмого числа. Не сразу пришло.

Помолчали.

— Серёж.

— Да.

— Я скажу одну вещь — не в утешение, а — для будущего.

— Слушаю.

— Ты будешь терять ещё. Не Кулика — других. Каждый раз — будет один и тот же вопрос: «он