Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

— Что?

— Затишье на нашем секторе, — сказал Бережной. — Они оттянулись назад на ночь. Готовят утро.

— Хорошо.

— На северном — другое. Прорыв.

— Где?

— У соседей слева. На стыке шестидесятой армии и Брянского фронта. Большой прорыв — танковая группа вошла в глубину на восемь километров.

— Какая дивизия впереди этого прорыва?

— Шмыгалёвская.

Я молчал.

— Серёжа.

— Да.

— Шмыгалёва ввели в дело сегодня в шестнадцать.

— Откуда знаешь?

— Лично сообщили из штаба фронта. Они знают, что у нас связь с Шмыгалёвым.

— Они держат?

— Держат пока. Удар идёт прямо на них.

Я смотрел на карту.

— Бережной.

— Да.

— Я туда не поеду.

— Знаю.

— Не «знаю». Скажу тебе зачем. Я сейчас тебе нужнее. У меня — рабочая привязка. Если я уеду — мы её потеряем.

— Знаю.

— Шмыгалёв со Шукшиным справятся. У них — Дёмин. У них — Корнилов. У них — Безуглов. Они думают — за себя.

— Я тебя и не отпускаю.

Он сказал это спокойно. Не потому, что не позволил бы — потому что мы оба знали правило: рабочая привязка дороже сентиментальной.

Я кивнул.

— Информация по Шмыгалёву — каждые три часа. Можно?

— Можно.

— Спасибо.

Я снова посмотрел на карту.

В моей голове — Шмыгалёв, Шукшин, Дёмин, Кулик, Тарасов (нет, Тарасов не там, он на курсах с июня). Корнилов, Безуглов, Гаранин. Все они — сейчас, в эту секунду — где-то под прорывом немецкой танковой группы, которая прошла восемь километров за полдня.

Это была — большая работа. Сильнее, чем то, что они видели в марте.

Я попытался — и не смог — представить, как они держат. Сейчас. Без меня.

Огурцов смотрел на меня.

— Серёж.

— Да.

— Они держат.

— Откуда знаешь?

— Они умеют держать. Ты их научил два года.

— Я их не научил всему.

— Ты не научил всему. Но научил — главному. Думать. И — рядом стоять. Они — стоят.

Я кивнул.

Заставил себя — кивнуть.

На второй день Курска у нас на южном фасе всё стояло на пределе.

Немцы прорвали главную полосу в двух местах, дошли до зазора между второй и третьей. В зазоре — наша подвижная группа Бережного. Танковый батальон вступил в встречный бой в шесть утра.

Я снова стоял у карты в штабе. Бережной — у телефонов. Между нами — постоянное движение связистов, посыльных, командиров мелких подразделений.

К десяти утра танки Бережного подбили семнадцать немецких при потере девяти своих. Это был — почти равный размен, и в наших условиях это уже считалось победой. Подвижная группа удержала зазор.

К двенадцати — подошёл резерв из армии. Армия выделила Бережному ещё батальон танков и истребительно-противотанковую бригаду. Это было хорошо — значит, наверху видели наш сектор как опорный.

К четырнадцати — пришла записка от Сереброва. Не по обычной связи — через адъютанта, кратко.

«Шмыгалёв удержал стык. Потери дивизии — за двадцать процентов. Дёмин ранен в плечо, в строю. Шукшин невредим. Подробности позже.»

Я перечитал.

«Дёмин ранен в плечо, в строю». Это значило — лёгкое. Третий или четвёртый раз у него лёгкое — он умел получать ранения, не выпадая из боя.

Шукшин невредим. Дёмин в строю.

Про остальных — ничего.

Я сложил записку, положил в карман.

— Бережной.

— Да.

— Шмыгалёв удержал.

— Хорошо.

— Дёмин ранен лёгко.

— Знаю Дёмина. Он ранен много раз.

— Это — уже семь.

— Значит, восьмой будет нормально.

— Не шути про это.

— Не шучу. Я серьёзно. У некоторых получается. Дёмин — из таких.

Я кивнул. Не стал спорить.

К шестому июля наш сектор стабилизировался.

Немцы выдохлись на главных направлениях. У них кончался темп, кончалось топливо для подвижных колонн, кончалось боеприпасов для артиллерии. Их штаб начал — не отступать, но — сжиматься. Перестраивать удары на узкие направления вместо широких.

Я смотрел на карту утром седьмого. Бережной — рядом.

— Серёжа.

— Да.

— Они уже не наступают.

— Не наступают. Они — нащупывают.

— Что ищут?

— Слабину. Любую. Они понимают, что широкий фронт у них не идёт.

— У меня — нет слабины.

— Уверен?

— Уверен. Мы три дня дошлифовывали.

Я не спорил. Бережной — действительно знал свою дивизию.

К обеду пришёл доклад от Лысенкова.

— Товарищ полковник. На моём правом фланге — попытка прорыва, силами батальона. Отбили. Потеряли двенадцать убитых.

— Кто командовал у нас отражением?

— Первая рота моего третьего батальона. Командир — старший лейтенант Кудрявцев.

Я знал это имя. Кудрявцев — тот молодой ротный, который семнадцать дней назад на собрании командиров спросил меня: «А если ошибусь?»

— Кудрявцев цел? — спросил я.

— Кудрявцев погиб.

Молчание.

— Как погиб? — спросил Бережной.

— Подбежал к подбитому танку — там горел экипаж. Пытался открыть люк, чтобы вытащить. Танк взорвался.

— Кто-то ещё с ним?

— Двое бойцов. Все трое.

Бережной молчал. Я — тоже.

— Спасибо, Лысенков, — сказал Бережной наконец. — Принято.

Положил трубку.

Долго не смотрел на меня. Я тоже — не смотрел. Это было — личное. Кудрявцев был его, не мой. Но мы оба слышали тот его вопрос на собрании.

— Серёжа.

— Да.

— Он подбежал — потому что подумал. Не «исполнил приказ», не «по уставу». Подумал.

— Знаю.

— И — погиб.

— Знаю.

— Это — что?

Я думал.

— Это — цена, Бережной. Когда учишь людей думать — некоторые из них думают так, что попадают туда, куда уставный человек не попал бы.

— Это плохо?

— Это — цена. Плохо или хорошо — не я решаю. Это просто — то, что есть.

— Я скажу тебе — что я об этом думаю.

— Слушаю.

— Я скажу — стоит. Один Кудрявцев — стоит десяти уставных, которые не думают. Потому что один Кудрявцев в живых — спасает целый взвод. Один Кудрявцев в мёртвых — спасает экипаж танка, который мы могли бросить.

— Ты так думаешь.

— Я так думаю.

— А я — не уверен.

— Я знаю, что ты не уверен.

Бережной смотрел на меня.

— Серёжа.

— Да.

— Ты пишешь имена в тетрадь.

— Пишу.

— Кудрявцева запиши.

— Запишу.

— И — когда будешь писать — помни: он умер думая. Это лучше, чем многие.

Я кивнул.

Достал тетрадь. Открыл. Записал — старший лейтенант Кудрявцев, имя я узнаю позже. Дата: седьмое июля сорок третьего. Место — балка между первым и третьим полком восемнадцатой гвардейской.

Закрыл.

Положил.

К десятому июля Курская оборонительная операция стабилизировалась.

На южном фасе немцы прорвали оборону в одном месте — у Прохоровки, далеко от нас. Там, по донесениям, шёл встречный танковый бой. Я знал из той жизни — это было одно из самых больших сражений всей войны. Здесь, у нас,