Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

— Жалко, что не наш будет.

— Будет наш, — поправил я. — Просто без нас.

Он подумал и кивнул.

— Логично.

Это были те же фразы, что в декабре в Сталинграде. Огурцов их повторял точно — не цитируя, а — потому что они были его. Два года проносить через себя одни и те же слова — это и было настоящее знание.

Указание от Сереброва пришло в Бороздино — городок на полпути к Воронежу.

Машина остановилась у штаба связи — там нас ждал офицер с пакетом. Шофёр доехал, передал, мы расписались.

Я открыл прямо в машине.

«Майор Ларин С. И. С первого мая приступаете к исполнению. Первая дивизия — двадцать вторая стрелковая, Воронежский фронт, район — севернее Курска. Командир — генерал-майор Каратаев. Срок работы — полтора месяца. Об установлении связи — доложить. Серебров.»

Огурцов посмотрел на меня.

— Куда?

— Двадцать вторая стрелковая. Севернее Курска.

— Полтора месяца.

— Полтора месяца.

— Потом куда?

— Потом — другая.

— Сколько так — пока?

— До конца войны, может быть. Или до того момента, когда метод станет общим.

— Это значит — кочевать.

— Кочевать.

Огурцов посмотрел в окно. За окном — городок, апрельский, серый, оживлённый. Дети играли на углу — двое мальчишек катали по тротуару железную банку, как до войны. Это, видимо, был знак, что Бороздино живёт нормально: дети играют, банки катаются.

— Серёж.

— Да.

— Кочевать — это лучше, чем стоять.

— Почему?

— Потому что когда стоишь — обрастаешь корнями. Когда кочуешь — чувствуешь, где земля живая.

— Это твоя деревенская мудрость?

— Это моя кочевая мудрость, — поправил Огурцов. — Я в деревне всю жизнь стоял. Сейчас — два года кочую. Понравилось.

— Понравилось?

— Понравилось.

Я смотрел на него.

— Ты раньше говорил — корова ждёт.

— Корова ждёт. Я к ней вернусь.

— А кочевание — что?

— Кочевание — пока не вернулся к ней. Это переходное.

Я кивнул. Огурцов умел совмещать вещи, которые казались несовместимыми. Любить корову и любить кочевание. Тосковать по дому и быть счастливым в дороге. Это была его внутренняя двойственность, без которой он не был бы Огурцовым.

— Сёма.

— Да.

— Поехали к Каратаеву.

— Поехали.

Шофёр завёл машину. Мы выехали из Бороздино, на дорогу, которая вела на восток — к Воронежу, к новой дивизии, к новому месту работы.

Десять месяцев до мая сорок четвёртого.

В кармане у меня была записная книжка с двумя именами — Сереброва и Сергеева — и адресом, по которому я должен был писать раз в месяц.

В тетради — сто девяносто семь имён. В голове — план.

Я подумал: вот ещё одна точка отсчёта. Я начинал с июня сорок первого — один, в чужой одежде, в чужой жизни. Я заканчивал — нет, не заканчивал, продолжал — в апреле сорок третьего: майор, с Огурцовым рядом, со связями наверху, с методом, который уже не мой, и с десятью месяцами впереди.

Эти два года были — школой. Не моей — общей. В ней я был и ученик, и учитель одновременно.

Школа продолжалась. Просто — в другом классе.

Машина шла по апрельской дороге. Огурцов смотрел в окно. Я — тоже.

Хватит думать. Время — работать.

Я закрыл книжку. Положил во внутренний карман.

Дорога стелилась под колёса.

Десять месяцев.

Хватит.

Глава 24

В двадцать второй стрелковой я работал шесть недель.

Шесть, не полтора месяца — Серебров написал «полтора месяца», но я задержался ещё на десять дней по просьбе Каратаева. Каратаев — генерал-майор, лет сорока пяти, лысоватый, с крепкими руками землекопа — оказался похожим на Шмыгалёва меньше, чем я ожидал. У него была другая школа. Шмыгалёв — штабной, аккуратный, ведущий блокнот. Каратаев — окопный, импровизирующий, с записями только на отдельных бумажках, которые он терял через день.

При первой встрече он посмотрел на меня без восторга.

— Майор Ларин.

— Так точно.

— Я слышал про вас.

— Что?

— Что вы — методист.

Я молчал. «Методист» в его устах звучал как ругательство. Это было ясно по интонации.

— Я в методах не особенно, — продолжил Каратаев. — Я в людях. Если человек знает дело — у него получается без методов.

— Согласен.

Каратаев посмотрел.

— Согласны?

— Согласен. Метод — это попытка передать то, что у одних получается, другим, у которых пока не получается. Если у всех получается — метод не нужен. Если есть те, у кого не получается — метод полезен.

Каратаев подумал.

— У меня в дивизии есть те, у кого не получается. Это правда. Я списываю на молодость и неопытность.

— Списать можно. Можно и научить.

— Как?

— Через них самих. Не лекциями. Я расскажу — на месте, если хотите.

Каратаев помолчал.

— Хочу, — сказал он наконец. — Покажите.

— На каком батальоне?

— На том, который меньше всего получается.

— Кто?

— Третий батальон второго полка. Командир — капитан Жуков. Молодой, в звании полгода, людей сорок процентов потерял в марте.

— Покажите дорогу.

Каратаев усмехнулся.

— Дорогу — покажу. Ехать со мной — недалеко.

Мы поехали.

Жукова я нашёл в его батальоне у леса. Он был, как сказал Каратаев, молодой — лет двадцати пяти, уставший, с глазами человека, который не спит толком уже полгода. Я его узнал с первого взгляда — это был тип командира, на котором в марте у меня сломался Ольшанский. Ровный, без блеска, перегруженный.

Я с ним разговаривал три часа. Не учил — слушал. Жуков рассказывал мне про свой батальон, про потери в марте, про то, что у него осталось от прежнего состава, про то, что пришло на пополнение.

К концу разговора я понял главное: у Жукова не было проблемы с тактикой. У него была проблема с тем, что некому передать его собственные мысли. Он сам думал — но не имел вокруг себя тех, кто слушал. Сержанты у него были новые, ротные — двое из трёх назначены недавно, после марта.

— Жуков.

— Да.

— Вам не методика нужна. Вам нужны сержанты.

— У меня они есть.

— Они новые. Они не знают, как с вами думать вместе. Это не их вина.

— А чья?

— Это просто факт. У них не было времени.

— Что делать?

— Дать время.

— У нас фронт.

— Дать время в виде пяти минут вечером. Каждый день. Собирать сержантов после ужина и обсуждать день. Не приказы, а — что было, что не получилось, как думали бы в следующий раз. Это пять минут. Не больше.

Жуков думал.

— Это просто.

— Это просто.

— И — работает?

— Работает. Я делал это сам, два года.

Жуков посмотрел на меня.

— С кем?