Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

Это было, наверное, самым странным — и самым тёплым — что я пережил в этой жизни. Цепочка людей, которые меня берегли, не зная толком — кого. Просто потому, что Зуев попросил.

Я шёл по лестнице вниз. Огурцов — рядом.

Десять месяцев до мая сорок четвёртого.

Хватит.

Глава 23

Назад ехали те же трое суток, но дорога была другая.

Не «другая» по местам — те же станции, те же разъезды, те же поля с проступающей сквозь снег землёй. Другая — по тому, как мы её ехали. Из Москвы в дивизию я возвращался майором, и в кармане у меня было решение, которое менял всё: где жить, с кем жить, как жить. Я только-только начинал понимать, на что согласился.

Огурцов в купе сидел ровно, как и три дня назад. Только погоны у него теперь были другие — старший сержант. Он эту новость принял молча, без особых эмоций, но я заметил: расправлял погоны на гимнастёрке аккуратнее обычного, и пуговицы ему показались блестящими. Это было его деревенское — относиться к новому, как к подарку: не показывать радости, но беречь.

— Сёма.

— Да.

— Ты теперь старший сержант.

— Знаю.

— Это с шестого мая, числом приказа.

— Знаю.

— Ты раньше так и не дослужился даже до сержанта. А тут — старший.

— Раньше не было повода. Сейчас — оформили.

— Не «оформили». Дали по делу.

Огурцов посмотрел в окно.

— Серёж.

— Да.

— Я никогда не понимал, что они там пишут в приказах. Звания — это бумажки. Я делал то же самое, что делал. Сейчас старший сержант — буду делать то же самое, что делал.

— Это правда.

— И всё-таки бумажка нужна.

— Бумажка нужна.

— Зачем — не знаю. Но нужна.

Я улыбнулся — про себя.

— Бумажка — это для тех, кто тебя не видит.

— А для тех, кто видит?

— Для тех, кто видит, бумажка не нужна.

Огурцов кивнул.

— Тогда я — для них.

— Ты для них.

Помолчали.

Поезд шёл медленно. Снаружи был апрель — настоящий, с тающим снегом, чёрной землёй на полях, запахом мокрой коры из лесных перелесков, через которые проходила дорога. Я сидел у окна, смотрел и думал: вот первый по-настоящему мирный пейзаж за два года. Не «тыловой», как Бекетовка, а — мирный. Земля просто работает: тает, дышит, ждёт пахоты. На неё, может, и не положат пахоту в этом году — некому, всё забрали на фронт. Но земля об этом не знает. Земля делает то, что делает в апреле.

— Серёж.

— Да.

— Мы по своему ходу — недели через две будем уже не в дивизии.

— Да.

— Куда первый раз поедешь?

— Не знаю. Скажет Серебров, когда оформит.

— Воронежский, Степной, Юго-Западный, говорил.

— Говорил. Конкретно — пока нет.

— А Дёмин узнает, что ты уезжаешь?

— Узнает.

— Когда?

— Когда вернёмся. Я сам скажу.

— Это будет тяжёлый разговор.

— Знаю.

Огурцов помолчал.

— Серёж. Мы с Дёминым полтора года. Это много.

— Много.

— Я тоже скажу ему.

— Скажешь — что?

— Что был рад. Что научился у него — тому, как держать.

— У Дёмина учился?

— У Дёмина. Молчать в правильные моменты — это его. Я раньше говорил больше, чем надо.

Я смотрел на Огурцова.

— Сёма.

— Да.

— Ты раньше говорил мало.

— Раньше я говорил, когда не надо. Сейчас — когда надо. Это разное.

Я кивнул. Это был ещё один тонкий уровень его роста, который я раньше не замечал. Огурцов всё время подпитывался изнутри — не показывая роста, но впитывая. Дёмин был его учителем тоже, хоть Огурцов и был старше Дёмина по годам.

Это и было то, чему я учил всю дивизию: люди должны учиться друг у друга, не только у меня.

В моём ближнем круге — это уже происходило само.

В Молотово прибыли пятого апреля.

Дивизия ещё стояла там — после первого боя оперативная пауза затянулась. Шмыгалёв писал мне в Москву (один раз, по линии Алтунина): «фронт стоит, восстанавливаемся, готовимся». Это было хорошо: значит, у меня будет время на нормальное прощание, не в спешке.

С вокзала нас довезли на штабной машине, которую Шукшин прислал. Шукшин — узнал, я не сомневался: он узнавал всё. Машину вёл тот же шофёр, что вёз нас в Москву — пожилой ефрейтор с обветренным лицом, который за всю дорогу из Бекетовки в марте сказал мне, может, десять слов. Сейчас, увидев нас на платформе, он кивнул и сказал — двенадцать:

— С возвращением, товарищ майор. Старшина — поздравляю с повышением.

Огурцов посмотрел на меня:

— Знают уже.

— Знают.

— Шукшин?

— Шукшин.

— Кто-то ему рассказал.

— Видимо, по линии оформления приказа.

— Логично.

Мы сели в машину.

Дорога до Молотово — час по разбитой апрельской грязи. Шофёр молчал. Я смотрел в окно — на поля, на чёрную землю с пятнами снега, на маленькие деревни с дымящимися трубами. Огурцов рядом — задремал.

В Молотово въехали к обеду. У штабной избы стоял Шукшин — встречать.

— Майор Ларин.

— Полковник Шукшин.

Мы пожали руки. Шукшин был такой же, как всегда — с тихими глазами, без лишней мимики. Но я видел: ему понравилось, как звучит «майор Ларин». Это было видно по тому, как он чуть дольше задержал моё рукопожатие.

— Шмыгалёв вас ждёт. Не сегодня — завтра. Сегодня — отдохните.

— Что-то изменилось в дивизии?

— Ничего. Всё стоит. Бой был последний — больше не было. Но вечером Шмыгалёв пригласил всех командиров полков на ужин. Не банкет — обычный ужин, рабочий. И вас тоже зовёт. Если хотите.

— Хочу.

— Тогда — в семь часов, у Шмыгалёва.

— Так точно.

Шукшин посмотрел на Огурцова.

— Старший сержант.

— Так точно.

— Ваш Нечаев очень обрадуется.

— Это он сказал?

— Это видно по нему — последние две недели.

Огурцов чуть улыбнулся. Это было редко.

В семь часов у Шмыгалёва были все.

Корнилов, Безуглов, Гаранин — все три комполка. Дёмин с Тарасовым (Тарасов уже капитан, петлицы новые, плечо ещё забинтовано, но выходит — заживает). Шукшин — сбоку, как всегда. Шмыгалёв — во главе, в рабочем кителе, без парадного.

Стол был накрыт неплохо — для войны: суп с настоящим мясом (где-то достали), картошка, селёдка, хлеб. На столе — две бутылки водки и одна спирта. Без излишеств, но достойно.

Когда я вошёл — все встали. Это меня неожиданно тронуло.

— Майор Ларин, — сказал Шмыгалёв. — Поздравляю с возвращением и со званием.

— Спасибо, товарищ генерал.

— Сегодня — без званий. Сегодня — товарищеский ужин.

Все сели.

Корнилов разлил по стопкам. Поднял свою.