Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

— Вчера — не нужно было. Сегодня — спрашиваю. У нас два дня дороги, я хочу знать, к чему готовиться.

Я думал.

— Сёма. Я не знаю точно. Знаю общее. Меня вызывают, чтобы что-то решить. Шукшин сказал — будет выбор. Шмыгалёв тоже намекнул. Какой — не знаю.

— Тип выбора?

— Скорее всего — остаться полевым инструктором или перейти куда-то выше. В Генштаб, видимо.

— Что хуже?

Это был типичный огурцовский вопрос. Не «что лучше» — «что хуже». Он привык думать с худшего, потому что в его деревенской голове лучшее всегда складывалось само.

— Хуже — Генштаб, — сказал я.

— Почему?

— Потому что в Генштабе я буду писать бумаги. Бумаги — нужны, но я в них не уверен. В поле я делаю руками. В кабинете — буду писать руками о том, что должны делать другие.

— Это разное?

— Очень разное.

Огурцов подумал.

— Тогда — не соглашайся.

— Если предложат настойчиво?

— Тогда — попроси время. Шукшин сказал — двадцать четыре часа.

— Ты слышал?

— Я вообще много слышу, — сказал Огурцов. — Просто говорю мало.

Я улыбнулся.

— Знаю.

— И ещё, Серёж.

— Да.

— Если выбор будет — выбирай по тому, чему ты сам учил людей.

— Чему?

— Метод нужен там, где он работает. Если в Генштабе — метод не работает, бессмысленно соглашаться. Если работает — соглашайся. Это твой принцип.

Я смотрел на него.

— Сёма.

— Да.

— Ты сейчас сказал то, что я должен был сказать сам.

— Я тебя слушаю два года, — сказал он. — Я твои принципы знаю наизусть. Когда тебе плохо думается — повторяю.

— Спасибо.

— Не за что.

Поезд снова двинулся. За окном пошёл лес — тёмный, ещё зимний. Огурцов закрыл глаза, задремал.

Я смотрел на него и думал: я давно знал, что Огурцов слышит меня лучше, чем я сам. Но впервые так чётко — он просто пересказал мне мой собственный принцип, который я в волнении забыл. Это и есть, что значит «Огурцов рядом». Не «помощник». Не «друг». А — внешняя память моих собственных опор.

Я откинулся на спинку. Закрыл глаза.

Поезд шёл в Москву.

Прибыли тридцать первого марта вечером.

Москва — не такая, какой я её помнил по той жизни, и не такая, какой видел в декабре сорок первого. Сейчас она была — рабочая. Светомаскировка ещё держалась, но не плотно, как зимой; на улицах — больше людей, больше движения. Казённые машины, гражданские, военные. Магазины открыты — пусть с пустыми витринами, но открыты.

Огурцов смотрел молча. Он впервые видел Москву и вёл себя в ней так, как вёл бы в любом большом месте: внимательно, не торопясь, не показывая, что впервые. Это была его деревенская осторожность.

Нас встретил адъютант Алтунина — молодой капитан, аккуратный, с папкой. Завёз в гостиницу «Москва», поселил в двухместный номер.

— Завтра в десять утра — товарищ полковник Алтунин, — сказал капитан. — Здесь, в гостинице, в номере на четвёртом этаже. Спросите внизу — вам объяснят. Сегодня — отдыхайте.

Он ушёл.

Огурцов огляделся. Номер был маленький — две кровати, окно на улицу, умывальник в углу. Скромно, но чисто.

— Никогда в гостинице не был, — сказал Огурцов.

— Привыкай.

— Привыкаю.

Он сел на кровать. Попробовал — мягкая.

— Серёж.

— Да.

— Это нормально, что нас в одном номере поселили?

— Нормально. Я попросил.

— Хорошо.

Огурцов умылся, переоделся в свежее (он специально взял из дивизии). Я смотрел — он тщательно расправлял шинель на спинке стула, аккуратно ставил сапоги. Это была его манера: в новых местах быть особенно опрятным, чтобы не выглядеть гостем.

Я тоже умылся. Мы поужинали в гостиничной столовой — тоже скромно, но чисто, и поднялись обратно в номер.

— Ляжем, — сказал я.

— Ляжем.

Лёг. Лежал, смотрел в потолок. Огурцов на соседней кровати дышал ровно — он засыпал быстро в любой обстановке.

Я думал.

Завтра — Алтунин. С Алтуниным я виделся в декабре сорок второго в Бекетовке, в кабинете Шмыгалёва. До этого — заочно, через документы, два года. Алтунин знал меня по бумагам, я его — по фамилии. Завтра — увижу впервые в его собственном кабинете.

Это была другая встреча — не служебная, как в Бекетовке, где он был приехавшим гостем. Здесь он у себя. Это меняло конфигурацию.

Что он мне предложит — я не знал. Шукшин сказал «выбор». Огурцов сказал — «не соглашайся, если метод не работает». Между этими двумя ориентирами я и буду двигаться.

Я закрыл глаза.

Уснул не сразу.

Алтунин принял меня в десять.

Кабинет в гостинице — небольшой, скромный, без украшений. Письменный стол, два стула, шкаф с документами. На стене — карта Союза, без отметок. Алтунин — в форме, при погонах: уже не майор, как в декабре, а подполковник.

— Капитан.

— Товарищ подполковник.

— Поздравляю с возвращением в Москву.

— Спасибо.

— Садитесь.

Я сел.

Он смотрел на меня минуту молча. Алтунин был не из тех, кто смотрит молча, обычно — но сейчас смотрел. Изучал.

— Капитан, — сказал он наконец. — Сегодня в одиннадцать тридцать — встреча. Не одна, нас будет четверо. Я. Серебров. Малинин. И ещё один человек.

— Кто?

— Узнаете.

Я кивнул.

— До встречи — успеете обдумать?

— Что обдумать?

— То, что я сейчас скажу.

— Слушаю.

Алтунин подвинулся ближе к столу.

— Капитан. Я скажу вам прямо, потому что у нас мало времени. Вам сегодня предложат две вещи. Первая — должность в оперативном управлении Генштаба. Старший аналитик по обобщению боевого опыта. Звание — майор сразу, потолок — полковник через год-полтора. Работа в Москве, в кабинете. Вторая — остаться там, где вы сейчас, но с расширением. Вы становитесь подвижным инструктором группы фронтов — не одной дивизии. Мобильным. Звание — также майор сразу. Поле, не кабинет. Но без постоянной части.

Я слушал.

— Это две основные ветки. Будут детали — обсудят на месте. Но главное вы знаете заранее.

— Спасибо.

— Не за что. Я хочу, чтобы вы пришли подготовленным.

— Вы знаете, что я выберу?

Алтунин посмотрел.

— Догадываюсь.

— Что?

— Вторую.

— Почему?

— Потому что вы — не кабинетный человек. Это видно по всем вашим письмам Малинину за два года. Кабинетный человек пишет по-другому.

— А Малинин — что думает?

— Малинин думает, что вы выберете первую.

— Почему?

— Потому что Малинин — кабинетный, и проецирует. Думает, что вы дозрели до Генштаба.

— А Серебров?

— Серебров не комментирует.

— А четвёртый?

— Четвёртый узнаете, и услышите.

Я молчал.

— Алтунин.

— Да.

— Зачем вы мне всё это рассказали заранее?

Алтунин подумал.

— Потому что мне небезразлично. Я подписывал документы про вас два года. Я в каком-то смысле —