Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

— Старшина.

— Так точно.

— Огурцов.

— Так точно.

— Я о вас читал. Капитан часто упоминает в письмах.

— Спасибо, товарищ полковник.

— Не за что.

Серебров посмотрел на меня.

— Капитан. На два слова, без свидетелей. Можно?

— Сёма, — сказал я. — Сходи позавтракай.

Огурцов кивнул, надел шинель, вышел. Дверь закрыл аккуратно.

Серебров сел на стул. Я — на свою кровать.

— Капитан, — сказал он. — Я пришёл сам, потому что хочу сказать одну вещь, которую вчера при всех не сказал.

— Слушаю.

— Я не дописал фразу Зуева. Никто не дописал. Но у меня — есть гипотеза.

— Какая?

— Зуев писал не «откуда». Он писал — «кто».

Я молчал.

— Я думаю, — продолжил Серебров, — что он хотел написать примерно так: «Считаю необходимым обратить особое внимание на то, что данный человек мыслит на уровне, не доступном бойцу его звания и возраста, и что его опыт явно — не его. Прошу не давать ему чина выше нужного, потому что он не нуждается в чине, и не задавать ему лишних вопросов, потому что они его рассеивают. Прошу ставить туда, где он работает.»

Серебров смотрел на меня.

— Это — гипотеза, — сказал он. — Я не настаиваю. Но я думаю — что-то похожее. И — что важно — я с ним согласен. Со всеми пунктами.

Я молчал.

— Капитан, — сказал Серебров. — Я знаю, что вы — не тот, кого вписали в книгу красноармейской части в июне сорок первого. Это понятно с пущи — я тогда уже подозревал. Подозрение окрепло за два года. Сейчас — у меня не подозрение. У меня — уверенность.

Я смотрел на него.

— И?

— И ничего, — сказал Серебров. — Я не задаю вам вопросов, потому что Зуев просил не задавать. Я считаю Зуева умным человеком. Я выполняю его последнюю волю.

— Спасибо.

— Не за что.

Помолчали.

— Серебров.

— Да.

— Зачем тогда вы мне это сейчас сказали?

— Потому что вы будете выбирать. Я хочу, чтобы вы выбирали зная, что мы — те, кто здесь — выбираем без задних мыслей. Никто из нас не пытается вас раскрыть, не пытается изловить, не пытается использовать. Мы — те, кто два года вас читал и каждый по-своему пришёл к одному выводу. Вы — наш. Не «русский», это и так. А — «наш» в смысле работы. Куда вы пойдёте — туда мы и опираемся. Поле — опираемся на ваше поле. Кабинет — на ваш кабинет.

Я смотрел.

— Это много.

— Это много, — подтвердил Серебров. — Но это — ровно то, что есть.

Я молчал.

— Серебров.

— Да.

— Я выбрал.

— Что?

— Поле.

Серебров кивнул. Не удивился, не обрадовался. Просто принял.

— Хорошо, — сказал он. — Это не «хорошо для меня» — это «хорошо для дела». Я думал, что вы выберете поле.

— Откуда?

— По вашим письмам Малинину. Вы пишете про конкретных людей — Дёмина, Огурцова, Тарасова, Корнилова. Кабинетный человек — пишет про задачи. Вы — про людей. Это значит, что без людей вы не работаете. В кабинете людей — мало.

Я кивнул.

— Сергеев это видел?

— Сергеев это и описал в записке мне. Поэтому он сказал «по нужде». Он понимал, что вы выберете поле, и хотел, чтобы вы выбрали его свободно.

— Хитро.

— Не хитро. Аккуратно. Сергеев — аккуратный человек.

Серебров встал.

— В одиннадцать тридцать — объявите при всех. Малинину — мягко.

— Понял.

— Капитан.

— Да.

— Ещё одно. Вы получите майора в любом случае — это уже подписано, не зависит от вашего выбора. Старший инструктор группы фронтов — должность под майора.

— Группа фронтов — какая?

— Воронежский, Степной, Юго-Западный. Три фронта. Курское направление и юг.

Я кивнул.

— Понятно.

— Огурцов с вами?

— Огурцов со мной.

— Я оформлю его старшим сержантом. Он у вас уже год как должен был быть старшим.

— Спасибо.

— Не за что.

Серебров пошёл к двери. У двери остановился, обернулся.

— Капитан.

— Да.

— Я рад, что вы выбрали поле.

— Почему?

— Потому что я тоже — полевой. До сих пор. Старый, седой, читающий чужие папки — но полевой. И я знаю одно: поле — это последнее место, где работа правда работает. Кабинет — это уже отзвук.

Он вышел.

Я остался сидеть на кровати.

Через пять минут вернулся Огурцов.

— Ну?

— Серебров пришёл сам. Сказал то, что не сказал при всех. И — что Зуев, видимо, писал «прошу не задавать вопросов».

Огурцов кивнул.

— Хорошо.

— Я сказал — поле.

— Хорошо.

— Получаю майора.

— Хорошо.

— Ты — старший сержант с этой же даты.

Огурцов посмотрел на меня.

— Серёж.

— Да.

— Это много за один разговор.

— Знаю.

— Я к старшему сержанту не привык.

— Привыкнешь.

— Привыкну.

Я кивнул.

— Сёма.

— Да.

— Поедем обратно к нашим.

— Поедем.

Он сел на кровать. Закурил у открытой форточки — гостиничные правила позволяли, если только в форточку. Посмотрел на меня.

— Серёж.

— Да.

— Майор.

— Майор.

— Звучит.

— Звучит.

— Ты постарел в звании.

— Я и правда постарел.

— Это не плохо.

— Это нормально.

Огурцов кивнул. Мы помолчали.

— Сёма.

— Да.

— Спасибо, что был рядом.

— А я и был. И буду.

Это было всё.

В одиннадцать тридцать я сказал четверым:

— Поле.

Малинин кивнул — спокойно, без огорчения. Он, видимо, успел за ночь принять, что Алтунин и Серебров правы.

— Капитан, — сказал Малинин. — Я не возражал бы, если бы вы выбрали кабинет. И не возражаю, что вы выбрали поле. Главное — что выбрали по совести.

— Спасибо, товарищ генерал.

— Я — генерал-майор с прошлой недели, кстати.

— Поздравляю.

— Не за что. Звание — это просто буква.

Серебров сделал движение бровью — еле заметное. Малинин редко так говорил, и, видимо, Серебров был рад это услышать.

— Капитан, — сказал Серебров. — Решение принято. Звание — майор. Должность — старший инструктор группы фронтов. Оформление — Алтунин. С первого мая — приступаете.

— Так точно.

— До этого — две недели в дивизии Шмыгалёва. Передать дела, оформить уход.

— Так точно.

— Свободны.

Я встал.

В коридоре опять стоял Огурцов — у того же окна. Я подошёл.

— Готово.

— Готово.

— Поехали домой.

— Куда — домой?

— К нашим. К Дёмину, Тарасову, Шмыгалёву.

— Это домом стало.

— Стало.

Огурцов кивнул. Мы пошли к лестнице.

На лестнице я ещё подумал — последний раз — про Зуева. Серебров сказал: «я считаю Зуева умным человеком». Это была хорошая эпитафия. Лучшая, на мой вкус.

Зуев не дописал фразу. Но фраза эта — не дописанная — за два года всё равно сделала своё. Все, кто стоял в моей цепочке наверх, читали её и понимали — каждый своё. Кто-то — буквально, кто-то — между строк. И все — приняли