Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

— Так точно.

Я вышел.

В коридоре стоял Шукшин — он, видимо, ждал меня, не входя.

— Майор.

— Полковник.

— Один вопрос.

— Слушаю.

— Вы куда первой остановкой?

— Не знаю. Серебров пришлёт указание.

— Если на Воронежский — могу попросить, чтобы оформили заездом сюда раз в две недели.

— Это нужно?

— Не нужно. Хочу.

Я смотрел на него.

— Шукшин.

— Да.

— Спасибо.

— Не за что.

Это была короткая разговорная фраза, но я знал — Шукшин редко говорил «хочу». Если сказал — значит, реально хочет. Это было немало.

— Обещаю заехать, — сказал я. — Если по службе совпадёт — обязательно.

— Хорошо.

Я пошёл искать Огурцова.

В тот же вечер я говорил с Дёминым.

Не в штабе — у него в избе, где он жил один как комбат. Изба была маленькая, чистая, спартанская: кровать, стол, табурет, печь. Дёмин сидел у стола, что-то писал в блокноте. Когда я вошёл, отложил карандаш.

— Майор.

— Дёмин.

Я сел напротив.

— Завтра — последний день.

— Знаю.

— Я хотел поговорить — отдельно.

— Поговори.

Я смотрел на него.

— Дёмин. Я тебе не сказал прямо в Москве. Скажу сейчас.

— Что?

— Спасибо.

Дёмин помолчал.

— За что?

— За то, что согласился стать комбатом. За то, что взял батальон и тащишь его. За то, что не поехал со мной, когда я — может, втайне — хотел, чтобы поехал. За то, что остался — на своём месте.

Дёмин подумал.

— Майор.

— Да.

— Это много за один разговор.

— Знаю.

— Я отвечу — коротко.

— Слушаю.

— Я, когда ты появился у Рудакова в июле сорок первого, был сержант с тремя месяцами стажа. Сейчас — майор-комбат образцового батальона. Это не я — это ты вокруг себя так строишь. Ты не знаешь, как это получается. Я тоже не знаю. Но получается.

— Дёмин.

— Да.

— Я знаю, как получается.

— Как?

— Я выбираю людей, в которых уже есть всё. Я только убираю то, что мешает. Остальное — они сами.

Дёмин посмотрел на меня.

— Это — комплимент.

— Это — констатация.

— Принимаю.

Он помолчал.

— Майор.

— Да.

— Я хочу сказать одну вещь, которую тоже раньше не говорил.

— Слушаю.

— Я не верил тебе в начале. С июля сорок первого по октябрь — почти не верил. Не «не доверял» — а «не понимал». Думал, что ты — какой-то особенный, и это меня настораживало. Огурцов на тебя смотрел проще, ему было всё равно. А я — настораживался.

— Я знал.

— Знал?

— Видел. Ты со мной первые месяцы держал дистанцию.

— Когда я начал — другое?

— Под Можайском. Когда Зуев погиб. Ты тогда понял, что я — горю не меньше, чем все.

— Точно. Тогда.

Помолчали.

— Дёмин.

— Да.

— Я тебе скажу одну вещь, которую никому не сказал. Кроме одного человека — Сереброва, в Москве.

Дёмин смотрел.

— Слушаю.

— Я не тот, кого вписали в книгу красноармейской части в июне сорок первого.

Молчание.

Дёмин — впервые за всё время, что я его знал — выглядел не невозмутимым, а — очень внимательным. Как человек, который услышал то, что давно подозревал.

— Я давно догадывался.

— Знаю.

— Откуда знал?

— По мелочам. По тому, как ты иногда замолкал на полуслове. По тому, как ты иногда говорил вещи, которые мог сказать только взрослый. По тому, как ты не торопился жить.

— Тебе это мешало?

— Сначала — да. Потом — нет.

— Когда — нет?

— Когда я понял, что ты — за нас. Не «за себя — через нас», а — за нас. Это видно.

Я кивнул.

— Дёмин.

— Да.

— Я тебе не объясню, кто я. Серебров тоже не дал бы объяснить.

— И не надо.

— Спасибо.

— Я скажу одно — то, что я думаю.

— Слушаю.

— Откуда бы ты ни был, ты — человек. И ты — наш. Это всё, что мне нужно знать.

— Это и Серебров так сказал.

— Тогда мы со Серебровым согласны.

Я смотрел на него.

— Дёмин. Я скажу тебе ещё одну вещь.

— Слушаю.

— Если — что — со мной случится. Не сейчас, потом. Где-то на пути. Тетрадь — у тебя.

— Какая тетрадь?

— С именами.

Дёмин помолчал.

— Майор.

— Да.

— Не торопись.

— Я не тороплюсь. Я — оформляю.

— Тетрадь — у тебя при себе. Пока ты ходишь, она у тебя. Если — что — я возьму.

— Хорошо.

— И ещё одно. — Дёмин впервые за вечер чуть улыбнулся. — Я думал, что ты будешь с этим прощаться напыщенно. А ты — спокойно.

— Я учился у Огурцова.

— Это видно.

Мы посидели ещё. Молча. Это было правильно. Двое мужиков, два с половиной года вместе, разные траектории. Никаких объятий, никаких слёз. Просто — посидеть в одной избе ещё час.

Я встал.

— Иду.

— Иди.

— Завтра проводишь?

— Провожу.

Я вышел. На улице было тепло — апрельский вечер, ветер с юга, пахло мокрой землёй. Я шёл к школе, где у меня была койка, и думал: это — самый сложный разговор, который я провёл за два года. С Дёминым — я сказал ему правду, которую не сказал никому. Огурцов не считается — Огурцов знал и так. Серебров — догадался. Дёмин был первым, кому я сказал словами.

И никто — не вздрогнул.

Это была странная свобода. Я шёл и пробовал её на вкус.

Получалось — сладко.

Двадцать восьмого апреля мы выехали.

Утром — построение батальона Дёмина. Они стояли в две шеренги во дворе школы, в полной форме. Дёмин впереди. Огурцов и я — за ним.

— Батальон, — сказал Дёмин. — Майор Ларин уезжает на новую должность. Старший сержант Огурцов — с ним.

Молчание.

— Кому есть что сказать — выйти и сказать.

Тишина. Потом — Кулик вышел из строя.

— Товарищ майор. Я хочу сказать.

— Слушаю, Кулик.

— Я попал к вам в августе сорок второго, перед Сталинградом. Я — рядовой был. Сейчас — командир роты. Это всё ваше.

— Кулик. Это — твоё.

— И ваше.

— Договорились — пополам.

Кулик улыбнулся. Вернулся в строй.

Никто больше не вышел. Дёмин кивнул.

— Батальон. Смирно.

Они встали — все, в один момент.

Я поднял руку к шапке. Огурцов — тоже.

— На прощание — батальон!

— Смирно держать!

Дёмин повернулся ко мне.

— Майор. Иди.

Я пошёл к машине. Шукшин её прислал — та же штабная, тот же шофёр-ефрейтор.

Огурцов сел рядом.

Шофёр завёл.

Машина тронулась.

Я не оборачивался — это была моя старая привычка с лета сорок первого, и я ей следовал. Не оглядываюсь. Сохраняется в голове, не во взгляде через плечо.

Огурцов оглянулся один раз. Сказал — себе, не мне:

— Хороший двор был.