Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

— Алтунин, — сказал я.

— Алтунин подписал приписку, — подтвердил Шукшин. — Основной приказ — выше.

— Кто выше?

— В бумаге не указано. По стилю и по адресу — ставка.

Я поднял глаза.

— Прямо ставка?

— Не ставка-ставка, — сказал Шукшин. — Не товарищ Сталин. Ниже — на одну-две ступени. Но через ставку, не через фронт.

Шмыгалёв сложил руки на столе.

— Капитан. Я не знаю больше, чем написано. Но скажу одно. На такие совещания обычно вызывают, чтобы решить вопрос. Не «обсудить», а «решить». Это значит — у вас в Москве будет какой-то выбор.

— Какой?

— Не знаю. Узнаете там.

Я думал.

— Один?

— В бумаге написано — один. Но если нужен сопровождающий — оформлю отдельно. По служебной необходимости.

— Огурцов.

— Огурцов, — повторил Шмыгалёв. — Хорошо. Оформлю.

Я кивнул.

— Что взять, кроме тетради?

— То, что считаете нужным. — Шмыгалёв подумал. — Если хотите — могу написать вам отдельную записку от себя. Не для протокола, для того, кто будет с вами говорить.

— О чём?

— О том, что я считаю нужным сказать. О дивизии, о вашей работе.

— Не нужно, товарищ генерал.

— Уверены?

— Уверен. Если они вызывают сами — у них своя картина. Ваша записка не добавит. И — может, наоборот: они посмотрят и решат, что я заранее заручился поддержкой.

Шмыгалёв подумал.

— Логично.

— Я научился у Огурцова.

— Это видно.

Шукшин впервые усмехнулся — еле заметно. У него редко двигалось лицо.

— Капитан, — сказал он. — Один совет.

— Слушаю.

— В Москве не торопитесь принимать никаких предложений. Даже самых лестных. Если будут предлагать — попросите время на обдумывание. Двадцать четыре часа. Это допустимо в любых обстоятельствах.

— Спасибо, товарищ полковник.

— Не за что.

Я вышел.

В коридоре стоял Дёмин — он уже знал, что меня вызвали. Дёмин знал такие вещи раньше, чем мне говорили: у него были свои каналы.

— Москва.

— Москва.

— На сколько?

— До десяти суток.

— С Огурцовым?

— С Огурцовым.

Дёмин кивнул. Не задавал больше вопросов — это была его манера в важные минуты.

— Дёмин.

— Да.

— Я не знаю, с чем вернусь.

— Знаю.

— Если вернусь не туда — батальон с тобой.

— Батальон со мной в любом случае. Это уже два месяца как.

Я смотрел на него.

— Я имею в виду — если меня переведут.

— Куда переведут?

— В Москву, например.

Дёмин подумал.

— Тогда я остаюсь. Здесь моя работа.

— Ты не поедешь со мной?

— Куда мне в Москве? Я полевой комбат.

— Ты можешь стать полевым комполка.

— Когда-нибудь — да. Сейчас — комбат.

Я кивнул. Дёмин был прав. Каждый — на своём месте. Если меня заберут — я не имею права тащить с собой остальных. У них своя траектория.

— Я понял, — сказал я.

— Понял.

— Спасибо.

— Не за что.

Я пошёл искать Огурцова.

Огурцов был у Нечаева — старшины из второго полка, с которым он сдружился ещё в Бекетовке. Сидели на брёвнах за избой штаба, курили, разговаривали — о том, о чём всегда разговаривают старшины: о том, что не положено говорить офицерам.

Я подошёл. Нечаев увидел, встал.

— Товарищ капитан.

— Сидите, Нечаев.

Он сел.

— Сёма. На два слова.

Огурцов кивнул Нечаеву, встал, пошёл со мной.

Отошли шагов десять.

— Москва, — сказал я.

— Когда?

— С первого апреля. На десять суток.

— Я с тобой?

— Ты со мной. Шмыгалёв оформляет.

Огурцов кивнул. Не удивился.

— Шинель у меня в порядке. Сапоги — тоже. Кисет на дорогу есть.

— Это всё, что тебя волнует?

— Это всё, что от меня зависит, — сказал Огурцов. — Остальное — от тебя.

— Ты не спрашиваешь, зачем едем?

— Узнаю там. Сейчас не важно.

Это была его всегдашняя ровность. Я уже два года от неё зависел.

— Сёма.

— Да.

— Я не знаю, чем кончится.

— Знаю.

— Может — переведут.

— Куда?

— В Москву.

Огурцов посмотрел на меня.

— А ты — согласишься?

— Не знаю.

— Тогда чего волноваться. Поедем — увидим.

— Если переведут — ты со мной?

Огурцов докурил, бросил окурок в снег, затоптал.

— Серёж, — сказал он. — Я с тобой с июня сорок первого. Куда ты — туда я. Это уже не вопрос. Я тебе это уже говорил.

— Я помню.

— Тогда не спрашивай. Я не передумаю.

— А корова?

Огурцов помолчал.

— Корова подождёт ещё. Корове я обещал — но я и тебе обещал. Кому первый — тому первый. Тебе первому.

Я смотрел на него.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы пошли обратно к избе штаба.

— Сёма.

— Да.

— Я в Москве — давно не был.

— Я в Москве — никогда не был.

— Совсем?

— Совсем. Из деревни — в Минск ездил. В Москву — не было повода.

— Сейчас будет.

— Будет, — согласился Огурцов. — Только за этим я бы и не поехал. Поеду — с тобой.

Это была его манера говорить важное между делом. Я уже не пытался это поправить.

Поезд шёл до Москвы трое суток.

Не пассажирский — военный, с вагоном для офицерского состава, к которому нас подцепили. Огурцов сначала растерялся — он не знал, как держаться в вагоне с офицерами, к которым он формально не принадлежал. Я устроил ему место в моём купе — нас с ним было двое, и третьим к нам никого не подсаживали (Шмыгалёв постарался).

В купе Огурцов расслабился. Сел у окна, смотрел в окно. Снег за окном таял — март к концу, кое-где уже было видно землю, чёрные пятна. Поезд шёл медленно, часто стоял на разъездах — пропускал встречные составы с фронта.

Я смотрел на Огурцова. Он смотрел в окно. Молчал — это было его постоянное состояние в дороге.

— Что видишь? — спросил я.

— Поля.

— Знакомые?

— Не мои. Но похожие. У нас тоже такие — рыжая земля сквозь снег.

— У тебя в деревне?

— У меня в деревне.

— Ты её часто вспоминаешь?

Огурцов подумал.

— Не часто. Но крепко, когда вспоминаю. Не как картинку — как воздух. Будто там пахнет — и я пахну тем же.

— Это хорошо.

— Это нормально, — поправил он. — Хорошо — это слишком сильно. Нормально — точнее.

Я кивнул.

Поезд замедлился — впереди был разъезд. Прошёл встречный состав — теплушки, набитые солдатами, ехавшими на запад. Мы смотрели — лица в окнах, такие же, как у нас в эшелоне, бывшем в июне сорок первого. Молодые, неопытные, с отметкой «новобранец» на каждом.

— Лето сорок первого, — сказал Огурцов.

— Лето сорок третьего, — поправил я. — Эти — поедут не в окружение.

— Точно?

— Точно.

— Хорошо.

— Это и есть «хорошо», Сёма. Когда понятно, что не повторится.

Огурцов кивнул.

Мы помолчали.

— Серёж.

— Да.

— Скажи мне — что будет в Москве?

Я смотрел на него.