Академист - Илья Городчиков

момент по каменным плитам двора ударил посох. Сухой звук разошёлся по пространству так отчётливо, что разговоры у окон стихли сразу. Ректор Толстой вышел из центрального входа.

Он шёл медленно, опираясь на тёмный посох, но странным образом именно его неторопливость заставила всех остальных замереть. Старость давно согнула его тело, высушила руки, положила глубокие складки на лицо, однако в глазах не было ни слабости, ни растерянности. Это были глаза человека, который слишком долго управлял местом, где даже стены умеют слушать, чтобы позволить чужой воле хозяйничать у себя во дворе. Лебедев повернулся к нему. На миг их взгляды встретились. Сомов почти физически ощутил, как ректор прошёл сквозь ментальную защиту Лебедева. Просто старшая сила коснулась младшей и показала, что та стоит не на своей земле. Лебедев побледнел всего на полтона, но этого хватило. Он отступил почти моментально.

— Арсений Валерьевич, благодарю. — Толстой взглянул на Лебедева всего на мгновение. — Дальше я сам.

— Ваше превосходительство…

— Я сказал — сам.

Лебедев склонил голову и отошёл в сторону. Только после этого ректор повернулся к делегации.

— Ваше высочество. Виктор Андреевич. Юрий Платонович. Наталья Сергеевна.

Затем его взгляд остановился на Гладкове, и сухое лицо старика неожиданно смягчилось.

— Григорий Артемьевич.

Гладков поднял голову:

— Лев Николаевич. Давно не виделись.

— С семьдесят шестого года, если не считать похорон Мезенцева.

— С семьдесят шестого, — согласился Гладков. — Тогда вы выглядели бодрее.

— А вы были наглее.

— Не льстите. Я и сейчас не стал скромнее.

По лицу Всеволода мелькнуло раздражённое удивление. Он явно не ожидал, что старый купец и ректор Академии встретятся как старые знакомые.

Толстой сам пояснил, не глядя на него:

— Во время дальневосточной экспедиции Академии в семидесятых годах наши люди попали в плен на китайской стороне. Формально их не существовало. Официально спасать было некого. Григорий Артемьевич тогда провёл через свои торговые каналы деньги, людей и выкуп так, что через три недели академисты вернулись домой. Двое из них потом стали профессорами. Один — ректором, хотя и ненадолго.

— Китайцы торговались мерзко, — сказал Гладков. — Но честнее некоторых московских подрядчиков.

— И всё же вы вытащили наших людей.

— Значит, сегодня ваша очередь вытащить одного.

Эта фраза положила конец вежливым воспоминаниям. Толстой устало прикрыл глаза.

— Михаил Алексеевич Читалов находится в нижнем контурном блоке.

Наталья едва заметно вздрогнула. Всеволод шагнул вперёд.

— То есть это правда.

— Да, ваше высочество.

— Академия держит дворянина, главу рода, императорского стипендиата в нижнем блоке?

— Да.

— По чьему приказу?

— Процедура была начата без полного санкционирования ректората. Я остановил её.

— Остановили? — голос Всеволода стал холоднее. — Какое утешение. Сколько лет Империя вкладывает деньги в Академию? Сколько земель, прав, монополий, грантов, поставок, людей? И после всего этого ваше учреждение не способно разобраться с одним дворянином, не засунув его в подземелье?

У нескольких преподавателей у входа дрогнули лица. Для Академии это было не просто оскорблением. Это был удар по самой идее её исключительности. Но возразить великому князю никто не решился. Толстой принял удар без попытки прикрыться достоинством.

— Мы столкнулись не с обычным дворянином.

— Это уже звучит как оправдание.

— Это признание ошибки. Михаил Читалов не является случаем позднего раскрытия дара в привычном смысле. Процедура остановлена потому, что никто из академистов в зале не знал, с чем именно столкнулся. Я распорядился ждать Распутина.

— Григорий Ефимович уже прибыл? — спросил Сомов.

— Его дирижабль сел на верхней площадке несколько минут назад.

— Тогда ведите нас к Читалову, — сказал Всеволод.

— Нет.

— Объяснитесь.

— Сейчас к нему пойдёт Распутин. Один. Если Григорий Ефимович подтвердит, что Михаила можно поднять без риска, вы увидите его. Если нет — я не позволю толпе войти в нижний блок. Даже если это будет сам император. — Толстой увидел прищур в глазах Всеволода. — Я говорю с вами, будучи полностью честным. Захотите наказать Академию — никто вам не посмеет помешать. Но не сейчас.

Сомов медленно кивнул:

— Он прав.

Гладков положил руку ей на запястье:

— Ждём, — сказал старик. — Но недолго.

Михаил Читалов

Я проснулся от ощущения, что кто-то смотрит на меня. Тело лежало на узкой кушетке или носилках — не сразу понял. Под спиной было жёстко, в груди болело, виски ломило, руки казались чужими. На запястьях оставались ожоги от ремней и браслетов, плечо ныло после побега, язык будто присох к нёбу. Воздух пах травами, старым деревом, холодным камнем и чем-то острым, почти хвойным.

Я открыл глаза. Рядом сидел Распутин. И был он совсем не таким, каким его помнила моя прошлая жизнь.

Не грязный пророк из карикатур, не пьяный мужик с безумным взглядом, не страшная легенда в полумраке дворца. Передо мной сидел высокий, худой, аккуратно подстриженный человек в тёмной дорожной одежде, ещё хранившей следы дальней дороги. Борода приведена в порядок, волосы убраны, руки чистые, глаза ясные и утомлённые. В нём не было ни театральности, ни дешёвой мистики.

— Очнулся, — сказал он.

Голос оказался низким, спокойным, с мягкой сибирской тягучестью.

— Вы… Григорий Ефимович?

— А ты ожидал чертей, пляски и запах кабака?

— Признаться, что-то вроде того.

Он наклонился ближе и положил два пальца мне на запястье. Не как врач, считающий пульс. Иначе. Будто слушал не кровь, а то, что идёт под ней.

— Не дёргайся. Говорить можешь?

— Могу.

— Врать тоже?

— Смотря кому.

— Мне попробуешь. Все пробуют.

Он достал из внутреннего кармана маленький мешочек, развязал, высыпал на ладонь несколько тёмных зёрен и бросил их в чашку с горячей водой. Запах хвои усилился. Распутин поднёс чашку к моим губам.

— Пей. Не яд. Если бы хотел убить, не летел бы с Алтая почти без сна.

Я сделал несколько глотков. Горечь ударила в язык, потом по горлу прошла тёплая волна. Стало легче дышать.

— Теперь слушай, Михаил Алексеевич. Я не профессор, который будет спрашивать по учебнику. Я буду спрашивать неприятное. Отвечай как можешь. Если не можешь — молчи. Если соврёшь плохо, я замечу. Если соврёшь хорошо, потом всё равно вылезет боком.

— Прекрасное начало знакомства.

— Не жалуйся. У тебя тут знакомились куда хуже.

Он положил ладонь мне на лоб. Свет в комнате потускнел. Или глаза закрылись сами.

Я провалился не в сон. Скорее в медленную глубину, где звуки приходят издалека, тело становится тяжёлым, а мысли — слишком ясными. Распутин не давил. Не ломал. Не тянул. Он будто шёл где-то рядом, тыкая палкой в глубокий тёмный омут.

— Сны видишь? — спросил он.

— Да.

— Свои?

Я хотел ответить сразу и не смог.

— Не всегда.

— Чужие?

— Иногда.

— Боли где живут? В голове, груди, позвоночнике?

— По-разному.

— Когда синий огонь