Академист - Илья Городчиков

— Вы хотите сказать, что я умер? — спросил я осторожно.

— Кто-то в тебе умер. Кто-то пришёл. Кто-то удержался. Не проси меня сейчас разделить это по именам, я не палач. Но тело Читалова было подготовлено к тому, чтобы выдерживать экстремальные для человека нагрузки. И оно их выдержало.

— Подготовлено кем?

— Вот это вопрос на миллион чужих смертей.

Он встал, прошёл к окну, посмотрел на двор Академии. Снаружи ходили люди. Слишком много людей. После прихода делегации и Распутина Академия потеряла привычную тишину. В коридорах слышались шаги, голоса, приказы, скрип носилок, металлический звон защитных футляров. Тайная полиция уже работала.

— Тело усилено, — сказал Распутин, не оборачиваясь. — Не грубо, это. Сама техника как-то отдалённо напоминает то, как готовят боевых магов перед отправкой на фронт. Но только лишь отдалённо. В твоём случае подготовка прошла значительно глубже. Кости держат больше, чем должны. Связки, мышцы, сосуды — всё с запасом. Регенерация выше обычной. Ты после таких перегрузок должен был лежать месяцами или умереть раза три. А ты ходишь, дерёшься, бегаешь, взрываешь чужие фабрики и споришь с профессорами.

— Вы меня обвиняете?

— А я предпочёл бы, чтобы молодые дворяне не были похожи на незаконные лаборатории в красивом костюме из лучших дворов нашей державы.

— Значит, меня не только магией нашпиговали.

— Не только. Твой организм переделывали под нагрузку. Медленно, вероятно, с детства. Иначе взрослое тело не выдержало бы прививки.

— Я был ребёнком.

— Именно. — Распутин поднял указательный палец к потолку.

Одного этого слова хватило, чтобы внутри что-то треснуло. Я не помнил детство настоящего Михаила ясно. Только обрывки: дом, отец, голоса сестёр, болезнь матери, ресторан, смутные лица, какие-то кабинеты, запах лекарств или духов, может быть, чужая память, может быть, мои фантазии. Но теперь каждый обрывок стал подозрительным. Где я был? Кто приходил? Что делал отец? Знал ли он? Согласился? Был вынужден? Продал? Спасал? Не понимал? И Алексей Петрович уже не мог ответить.

— Взрыв в ресторане, — сказал я. — Тот, где погиб отец. Он мог… активировать это?

— Конечно. — Распутин улыбнулся. — В таких конструкциях часто есть спящие слои. Тело носит их годами, но они не раскрываются, пока не случится толчок. Сильная боль, близость смерти, огонь, шок. Да что угодно, выбивающееся из привычного уклада жизни.

— То есть меня не просто пытались убить.

— Возможно, нет.

Я открыл глаза:

— Что значит «возможно»?

— Возможно, взрыв должен был убить твоего отца и тебя. Возможно, только отца. Возможно, тебя хотели не убить, а разбудить. Возможно, кто-то рассчитывал на любой исход и был готов использовать то, что получится. Не делай из неизвестного удобную истину.

— Лебедев знал.

— Да.

— Насколько?

— Больше, чем говорил. Меньше, чем хотел бы знать. Такой тип людей особенно опасен: у них есть куски правды, и они готовы ломать живых людей, чтобы достроить остальное.

— Его нужно арестовать.

— Нужно.

— Сейчас.

— Сейчас его ищут.

Я резко попытался сесть, но тело тут же напомнило, что подвиги временно не принимает.

— Ищут?

— Тебя подняли из нижнего блока, делегация вошла в Академию, Толстой начал трясти Совет, Сомов забрал журналы. После этого профессор Лебедев внезапно перестал находиться там, где должен был находиться. Удивительно, правда?

В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, вошёл Сомов, а вместе с ним Толстой, Всеволод и Курков.

— Михаил Алексеевич, — сказал Толстой. — Как вы себя чувствуете?

— Хуже, чем хотелось бы. Лучше, чем планировали некоторые ваши сотрудники.

Ректор принял удар.

— Справедливо.

Всеволод подошёл к кровати.

— Читалов, вы способны говорить по делу?

— Да, ваше высочество.

— Отлично. Потому что сейчас вся Академия будет говорить по делу, впервые за последние сутки.

Толстой опустился на стул у стены. Это выглядело не как слабость, а как необходимость: старик слишком долго держался на одной воле.

— Экстренный Совет собран, — сказал он. — Но прежде чем он начнёт что-либо решать, я должен сказать вам лично. Как ректор Академии, я признаю: в отношении вас были совершены действия, вышедшие за пределы решения Совета.

— Нарушениями? — переспросил я.

Слово прозвучало почти смешно, отчего я неожиданно для самого себя растянулся в улыбке.

— Это называется нарушениями?

— Преступлением, — подхватил мой вопрос Сомов. — Мои люди временно принимают контроль над Академией. С согласия ректора и в присутствии представителя императорской фамилии. — Он глянул на Всеволода, который быстро кивнул. — Полномочия Совета Академии как управляющего органа временно приостанавливаются.

Даже Распутин удивлённо поднял брови.

— Вы распускаете Совет?

— Временно отстраняю от управления до окончания расследования. Академия не может сама себя проверять там, где её же профессора и ведомственные связи могли участвовать в сокрытии старого преступления. Учебные кафедры продолжат работу под административным управлением ректората, но решения по делу Читалова, нижнего блока и связанным архивам переходят под совместный контроль ректора, Тайной полиции и представителя Императорского дома.

— Вы понимаете, что вас за это возненавидят?

Толстой впервые за разговор едва заметно улыбнулся.

— Михаил Алексеевич, в моём возрасте это уже почти форма признания заслуг.

Всеволод резко повернулся к Сомову.

— Лебедев?

— Вызов направлен. В кабинете его нет. В личных комнатах нет. В маготехническом корпусе нет. Два ассистента отсутствуют. Трое студентов старших курсов, связанных с его исследовательской группой, тоже не найдены. Один служебный проход открыт без записи в журнале.

— Значит, бежит.

— Или уже бежал.

Я сел, несмотря на боль. На этот раз удержался.

— Арестуйте его.

— Именно это мы пытаемся сделать, — сказал Сомов.

— Не пытайтесь. Делайте. Он связан с моим отцом. С Сухопарским. С тем, что сделали со мной. Кривцов убит после того, как я вышел на его след. Лебедев знал, что я копаю. Он спровоцировал мой выброс, чтобы получить повод запереть меня. Если он уйдёт, он заберёт с собой ответы.

— Мы это понимаем.

— Нет. Если бы понимали, вокруг его кабинета уже стояли бы не служащие с журналами, а люди с подавителями и приказом стрелять по ногам.

Сомов вышел, не дожидаясь окончания разговора. Через несколько секунд в коридоре раздались слишком быстрые шаги, а за ними — и звон тревожного колокола. Сначала последовал один удар, потом второй, а за ними загудела и вся Академия разумом. Это была тяжёлая тревога. По коридору побежали люди.

— Что происходит? — спросил я.

Ответ последовал далеко не сразу. Перед ним вспыхнул красный отблеск вместе с ударом, глухим и мощным, от которого дрогнула вся Академия. Курков выругался и бросился в коридор быстрее, чем можно было ожидать от человека его возраста. Всеволод следом. Толстой поднялся медленно, но лицо его стало каменным.

Меня, разумеется, попытались оставить в палате. И, разумеется, я не послушался. Встать удалось только со второй