Академист - Илья Городчиков

каждая размером с кулак или чуть больше. Внутри мерцали слабые мутные огни. Некоторые погасли совсем. Некоторые дрожали серым. На каждой капсуле — номер, дата, знак стихии и короткая пометка.

— Что это? — спросил я, хотя уже знал, что ответ мне не понравится.

— Слепки душ, — коротко ответил Распутин.

Менталист Тайной полиции отступил к двери и перекрестился:

— Это запрещено.

— Многое здесь запрещено, — сказал Сомов.

— Нет, вы не понимаете. Это не просто незаконно. Это… это нельзя даже хранить. Слепок души делают только в редких лекарских случаях, на минуты, для возвращения при разрыве. А здесь…

— Здесь архив, — сказал Распутин. — Они снимали отпечатки до и после вмешательства.

— Где мой? — спросил я, удивляясь тому, насколько внешне остаюсь спокойным.

— Не надо, Михаил, — он выдохнул. — Тебе это не нужно.

— Где?

Сомов уже искал. Он двигался вдоль полок быстро, но аккуратно. Потом остановился у дальнего шкафа. Там капсулы были новее, чище, часть ячеек пустовала. На нижней полке стояла небольшая металлическая коробка с печатью, почти стёртой, но знакомой.

«М. А. Ч.»

Сомов не открыл её сразу. Посмотрел на меня.

— Продолжать?

— Да.

Крышка подалась тяжело, но внутри оказалось три капсулы. Каждая из них датировалась возрастом от четырёх до восьми лет. Каждые два года в меня укладывали всё новые силы и стихии, при том с повсеместными удачными исходами.

Меня затрясло. Не от слабости даже, а от клокочущей внутри ярости, от которой на ладонях выступил синий огонь. Остановленные големы в коридоре разом повернули головы.

— Михаил, — сказал Распутин.

Я не сразу понял, что он впервые назвал меня без отчества.

— Они были детьми.

— Да.

— Я был ребёнком.

— Да.

— Мой отец знал?

Я сжал зубы и заставил пламя уйти. Получилось не сразу. Синий огонь не хотел гаснуть. Он хотел резать, жечь, вычищать, превращать всё вокруг в мёртвый свет. И, что страшнее, я почти хотел того же. Почти.

Эта попытка остановить силы внутри себя вытянула из меня все остатки сил, отчего я встал у стены и просто сполз по ней, усевшись на половицы.

— Заберите всё, — сказал я.

Сомов кивнул своим людям:

— Все документы, все капсулы, все журналы, все схемы. Каждая бирка под опись. Комната опечатывается. Никто из академистов сюда не входит без моего разрешения и подписи ректора.

— И моей, — добавил Распутин.

Сомов посмотрел на него:

— И вашей.

Дальше нашли главный список.

Он лежал в железном сейфе за стеновой панелью в кабинете, который, судя по остаткам мебели, принадлежал руководителю лаборатории. Сейф открыла земляница, просто сняв кусок стены вместе с креплениями. Внутри были папки, финансовые ведомости, письма без подписей, схемы переводов и толстый журнал в кожаном переплёте. На первой странице стояло:

«Программа искусственной проводимости. Дети с родовым откликом малой и средней силы. Цель: формирование многослойного дара, стабилизация душевного контура, возможность управляемой активации».

Ниже был список длиною в два десятка лет. Далеко не все имена были зашифрованы номерами. Некоторые, как у ранее обнаруженных детей, были с полноценными ФИО. Мелкие дворяне. Побочные ветви. Купеческие дети с проявившимся даром. Сироты из магических линий. Несколько родов, которые теперь считались угасшими или почти угасшими.

Я листал, не чувствуя пальцев. Потом увидел своё.

«Михаил Алексеевич Читалов. Род: Читаловы. Огонь слабый. Допуск получен через С. Н. Е. Финансовое согласование: завершено. Наблюдение: Л. А. В. Этап 1 — принят. Этап 2 — принят. Этап 3 — принят. Удачный исход. Дальнейшая активация отложена до внешнего толчка».

Я захлопнул журнал и просто сунул его в руки оказавшемуся рядом Распутину, а затем мы просто пошли наверх. Предстояло ещё очистить этажи под Академией, выбить оттуда големов, продолжавших быть слишком опасными, но это была уже точно не наша задача. Мы добыли нужную информацию, доказательства страшных экспериментов, которые могли легко запустить разбирательство таких масштабов, каких столица не видела уже давно.

У выхода из скрытого прохода нас встретил Толстой. Он посмотрел на наши лица и ничего не спросил сразу. Потом увидел детские браслеты в руках одного из полицейских. Старик закрыл глаза от стыда.

— Сколько? — спросил он.

Сомов ответил:

— За двадцать лет — десятки. Возможно, больше. Часть документов уничтожена или вывезена. Но достаточно, чтобы начать дело о преступлении против родов, Империи и человеческой природы.

Ректор будто постарел ещё на десять лет. Я смотрел на него и вдруг понял: он мог не знать всего. Мог не знать масштаба. Мог не давать приказов. Но Академия знала.

Наверху нас ждал Всеволод. Он стоял в коридоре, а рядом с ним Курков, Гладков, Наталья и несколько чиновников. По лицу великого князя было видно: он уже готовился услышать плохое. Но уж точно не такое.

Сомов положил журнал на стол.

— Ваше высочество, это уже не дело Академии.

Всеволод взял журнал, открыл первую страницу с каменным лицом, прочитал, перевернул, раз за разом повторяя процесс. И чем дольше великий князь листал, тем больше изменялось его лицо, наполняясь холодными эмоциями.

— Дети, — сказал он.

— Да.

— Двадцать лет.

— Да.

— Лебедев?

— Указан в наблюдении по Читалову. Вероятно, не один.

— Найти.

— Уже начали, — Сомов кивнул.

— Нет, Виктор Андреевич. Вы не поняли. Не вызвать, не допросить, не установить местонахождение. Найти. Живым, если получится. Мёртвым, если вынудит. Но найти. Сколько бы на это ни понадобилось сил, сколько бы труда или ресурсов. Найти!

Глава 22

Кабинет императора

Государь-император Борис V слушал доклад молча.

В его кабинете было тихо настолько, что скрип пера у секретаря у стены казался лишним звуком. За окнами темнела Москва, поверх крыш лежал холодный осенний воздух, где-то далеко, за дворцовыми стенами, город жил своей жизнью: рестораны принимали гостей, извозчики ругались с автомобилистами, в лавках считали выручку, на вокзалах кричали носильщики. Никто из них ещё не знал, что под Императорской Магической Академией нашли следы страшного преступления.

Всеволод стоял у стола, не садясь. Он уже изложил главное и активно боролся с эмоциями, ожидая реакции старшего брата, только больше злясь от того, что старший был по-прежнему слишком спокойным.

Спокойствие государя никогда не означало равнодушия. Всеволод знал это лучше большинства, но всё равно каждый раз хотел увидеть хоть что-то внешнее: удар кулаком по столу, приказ расстрелять виновных, вспышку гнева, человеческое отвращение. Борис не давал ему этой роскоши. Он прочёл первые страницы журнала, затем финансовые выписки, затем короткую справку Сомова о Лебедеве, Кривцове и Сухопарском. Только когда дошёл до детских возрастов в списке, его пальцы чуть сильнее сжали край листа.

— Двадцать лет, — сказал император наконец.

— По найденным журналам, да.