Академист - Илья Городчиков

четыре у правой. Рядом — шкафчик с ржавыми медицинскими инструментами, пустые флаконы, коробки из-под бинтов, старые игрушки. На полу лежал деревянный конь с отломанной ногой. У изголовий кроватей — таблички, почти все выцветшие.

Я вошёл внутрь комнаты и медленно подошёл к шкафу, на полках которого были видны книги с истлевшими корешками. Схватил одну из них и развернул страницы, вглядываясь в написанное.

'Объект 7. Вёдрин Павел Ларионович. Возраст: 6. Родовой отклик слабый. Проводимость нестабильна. Смерть.

Объект 8. Куцина Тамара Георгиевна. Возраст: 5. Отказ дыхательного аппарата после второй прививки. Смерть.

Объект 10. Сомов Антон Кузьмич. Возраст 9. Неконтролируемое кровоизлияние ночью. Смерть.'

— Академия знала?

Никто не ответил. Менталист у двери вдруг поднял руку.

— Дальше движение.

— Живое? — Сомов мгновенно развернулся.

— Нет.

Из коридора донёсся скрежет. В дверном проёме появилась тень голема. Этот был старше, грубее, ниже ростом, с тяжёлыми плечами и длинными руками, окованными металлом. Каменно-латунные корпуса, кристаллические глаза, трещины на груди, старые боевые руны, частично переписанные под охранный режим. За первым двигались ещё трое. За ними — больше.

— Назад, — сказал Сомов. — В зал.

Но было поздно. Со стороны круглого зала тоже раздался скрежет. Они, будто повинуясь какой-то старой технике, просто брали нас в клещи, явно готовясь сдавить с двух сторон.

— Старый охранный протокол, — сказала земляница. — Проснулся на вскрытие дверей.

— Сколько? — спросил Сомов.

Менталист побледнел:

— Много.

Первый голем бросился вперёд без предупреждения. Стрелок выстрелил почти в упор. Кристаллический заряд ударил в грудь голема, выбил кусок камня, но не остановил. Тварь ударила длинной рукой по дверной раме, камень треснул, осколки посыпались на пол. Водник бросил вперёд плотную струю, сбивая голема в сторону, земляница подняла из пола каменный гребень, зажав его ноги.

Второй перепрыгнул через первого. Сомов ударил ментально. Это выглядело странно: никакого пламени, молнии, воды. Просто кристаллический глаз голема вспыхнул и погас, а сам механизм на миг застыл. Стрелок тут же всадил заряд в глаз. Голова разлетелась осколками.

— К центру! — крикнул Сомов. — Не растягиваться!

Мы отступали к круглому залу, отбиваясь на ходу. Големы шли волной, давили массой, закрывая друг друга корпусами и сразу заменяли погибших, заваливая сплошной волной. Они были старыми, полуразрушенными, но оставались опасными. Их кристаллические глаза горели тусклым жёлтым светом, и каждый раз, когда такой взгляд проходил по мне, синий отклик в груди отвечал болезненным рывком. Они реагировали на меня.

— Они идут к Читалову! — крикнула земляница.

— Разумеется, — выдохнул я. — Сегодня всё идёт ко мне.

Голем ударил по полу. Камень треснул, стрелок упал, карабин отлетел в сторону. Второй механизм замахнулся, и если бы водник не успел сбить удар паровым толчком, человека размазало бы по стене. Сомов с менталистом работали по глазам и управляющим кристаллам, но старые големы были защищены от прямого подавления. Они теряли ориентацию на секунду, потом снова шли как заведённые.

Я шагнул вперёд. Сомов обернулся с лицом, искажённым злостью и страшным напряжением.

— Читалов, назад!

Я уже поднял руку.

Огонь хотел выйти первым. Красный, злой, обычный. Я задавил его. Воздух рванулся следом — тоже нет. Синий отклик шевельнулся глубже. Вот он. Связь. Проводимость между тем, что должно быть раздельным.

Я позволил ему подняться до ладони, не выпуская наружу, а просто показывая, куда ему нужно действовать.

Големы остановились. Не все. Два продолжали двигаться и тут же получили удары от людей Сомова. Но основная волна дрогнула. Жёлтые глаза мигнули. Старые руны на их грудях вспыхнули синим.

Меня едва не вырвало. Вместе с этим звуком пришли обрывки чужих протоколов: коридор, детские шаги, плач, рука взрослого, холодная пластина на груди, голос, говорящий «не бойся», хотя бояться уже поздно. Я почти потерял равновесие, но удержался.

— Остановиться, — сказал я.

Големы не слушали русского языка. Они слушали не слова. Я вложил в команду синий отклик, огонь как подпись крови, воздух как проводник.

— Остановиться.

На этот раз остановились все, кроме одного. Самый крупный, с трещиной через весь корпус, вдруг вспыхнул красным. Видимо, в нём сработал другой протокол. Уничтожение при нарушении удержания. Он бросился ко мне, ломая каменный гребень, пробивая остатки водяного щита. Сомов крикнул. Стрелок выстрелил, но заряд скользнул по плечу голема. Распутин попытался шагнуть вперёд, но я опередил его.

Синее пламя сорвалось с руки тонким лезвием. Оно просто прошло сквозь грудь голема, как раскалённая нить через подтаявший воск. На мгновение в комнате стало холодно до пара изо рта, но тут же температура пришла в норму, а корпус голема разошёлся прямо по линии удара грудой обломков.

Я сам смотрел на свою ладонь. Синее пламя ещё лизало пальцы. Тонкое. Спокойное. Послушное. И тем становящееся только страшнее.

Сомов первым пришёл в себя.

— Читалов, вы можете удержать остальных?

— Пока да.

— Тогда держите. Остальные — быстро обыск помещений. Документы, носители, журналы, артефакты. Всё под печать. Стрелки — прикрывать. Никто не трогает големов без команды.

Мы пошли дальше уже под взглядами остановленных механизмов, которые сложно было назвать приятными. Они стояли вдоль стен, неподвижные, треснувшие, старые, в разных позах, отчего приходилось активно двигаться, чтобы протиснуться дальше. Их кристаллические глаза горели слабым жёлто-синим светом и поворачивались за мной, когда я проходил мимо. Не атаковали. Не пропускали других слишком далеко от меня. Система, которая должна была удерживать, вдруг решила сопровождать.

Или просто ждала нового приказа. За коридором с детскими кроватями шли лаборатории. Каменные залы со столами, металлическими стойками, сломанными контурными рамами, ваннами для алхимических растворов, шкафами с флаконами, стеклянными цилиндрами, в которых когда-то что-то хранилось. На стенах висели схемы человеческого тела, не анатомические даже, а контурные: линии родового огня, водяные узлы, воздушные проводники, земляные стабилизаторы, душевые кольца.

Распутин ходил между столами и становился всё мрачнее. Иногда он прикасался к предметам, иногда просто смотрел. Один раз остановился у стены, на которой были вырезаны десятки тонких отметин — детских ростовых линий, как в доме, где родители отмечают, как растёт ребёнок. Только здесь рядом с линиями стояли номера объектов.

— Двадцать лет, — сказал Сомов у шкафа с документами.

— Что?

Он держал журнал в руках:

— Первые записи — двадцать лет назад. Последние регулярные — около шести лет назад. Потом пауза, отдельные отметки, сокращённый до нуля персонал, перенос материалов в верхние архивы.

— Шесть лет, — повторил я.

Почти перед смертью матери Михаила. Перед финансовым обвалом? Перед запросом отца? Всё смешивалось.

Мы нашли комнату слепков за следующей дверью. И вот там даже Сомов перестал отдавать приказы сразу. Полки от пола до потолка. На них — стеклянные капсулы,