Академист - Илья Городчиков

Академии, изъятые журналы, люди Тайной полиции, несколько профессоров под охраной, Курков с офицерами и Всеволод, который выглядел так, будто сейчас подпишет приказ о наведении порядка артиллерией. Толстой сидел у центрального стола. Перед ним лежал список имён.

'Лебедев.

Профессор Громов — кафедра прикладной молнии.

Ассистент Рудаков.

Маготехник Ярцев.

Трое старшекурсников.

Неизвестный человек, предположительно внешний связной.'

— Они не могли уйти без подготовки, — сказал Сомов, вернувшийся с пылью на пальто и кровью у виска. — Машина ждала. Южные ворота были заранее ослаблены. Внутренние посты знали ложный приказ о переводе охраны. Кто-то чистил маршрут минимум сутки.

— Значит, у него в Академии остались люди, — сказал Курков.

— Разумеется, остались, — ответил Толстой. — Академия слишком большая, чтобы один Лебедев успел всё сделать сам. Но теперь он лишился главного преимущества.

— Какого? — спросил я.

— Тайны.

— Серьёзно? Как мне кажется, большинство своих тайн он утащил вместе с собой.

— Считайте, что этого достаточно для проверки. Да, она будет не такой быстрой, но здесь мы никак не сможем ускорить действие своими силами. Нам придётся ограничиваться тем, что имеем на данный момент.

— Тогда, пока вы тут будете проверять, я хочу спуститься вниз. Чую, под вашими половицами хранится ещё очень много секретов.

Толстой с большой усталостью выдохнул, протарабанив пальцами прямо по столешнице.

— Через два часа. Лекари стабилизируют вас. Сомов подготовит группу. Распутин осмотрит входы. Курков даст двух офицеров для внешнего кордона. Великий князь…

— Великий князь, — перебил Всеволод, — напишет брату, что Академия окончательно превратилась в чёртов лабиринт с преступлениями под полом. И останется здесь, пока не убедится, что этот лабиринт не сожрёт ещё кого-нибудь.

Глава 21

Два часа оказались ложью. Меня стабилизировали почти три часа. Сначала лекари пытались уговорить меня остаться в палате. Потом Распутин, не тратя лишних слов, сказал им, что если меня оставить лежать, я всё равно встану. Меня восстанавливали артефактами, а Распутин старательно заливал в меня множество таблеток, микстур, настоек, приговаривая, что это изготовлено им лично и поднимет хоть из мёртвых.

— Если начнёт трясти, не геройствуй, — сказал он.

— Я и так лежу на грани героической бесполезности.

— Хорошо. Самокритика осталась. Значит, голова ещё твоя.

— Утешаете?

— Проверяю.

Сомов пришёл уже в дорожном пальто, с кобурой под рукой, рунической перчаткой на левой кисти и каким-то артефактом прямо на груди. За ним стояли трое магов Тайной полиции: высокий сухой водник с серебряными глазами, низкая женщина-земляница с коротко стриженными тёмными волосами и человек в защитных очках, от которого веяло холодной ментальной тишиной. Ещё двое были стрелками с карабинами, к стволам которых крепились кристаллические насадки. Курков выделил двух офицеров и небольшой внешний кордон, но внутрь идти не стал.

— Не моя нора, — сказал генерал. — Солдат в чужую магическую дыру без карты не ведут. Но если оттуда полезет что-то наружу — встретим.

Всеволод хотел идти с нами. Толстой отказал. Великий князь принял это плохо.

— Вы только что признали, что Академия вела незаконные работы в собственных подвалах, и теперь предлагаете мне постоять наверху?

— Я предлагаю вам остаться живым представителем императорской фамилии, — сухо ответил ректор. — Если внизу действительно есть старые лаборатории, то ваше наличие группу нисколько не усилит. Людям придётся отвлекаться на сохранение вашей жизни, а в случае смерти… это будет государственная катастрофа.

Спуск начинался за нижним контурным блоком. Там, где меня фиксировали в кресле, теперь работали люди Сомова. Они опечатывали стойки, снимали показатели, забирали журналы, фотографировали руны, спорили с побледневшими диагностами и следили, чтобы никто внезапно не вспомнил о секретном распоряжении, позволяющем сжечь материалы ради безопасности Империи. Распутин, изменившийся только снятием пиджака, остановился у уже знакомой таблички, подле которой меня поймали во время попытки побега.

— Твоё.

— Я уже догадался.

Я хотел уточнить, но он уже отвернулся к стене. Сомов подал знак. Женщина-земляница приложила ладони к каменной кладке рядом с табличкой и закрыла глаза. Несколько секунд ничего не происходило. Потом под её пальцами выступили тонкие тёмные линии. Не руны даже — швы. Камень был не цельным. Перед нами стояла скрытая дверь, замаскированная так хорошо, что современный академический план показывал на её месте глухую стену.

— Старое заклинание. Уже утратило силу, — сказала она.

— Если хотите опустить на нас полкорпуса.

Распутин хмыкнул:

— Не ломать. Уговаривать.

Он достал из-за пазухи маленький нож с костяной рукоятью, провёл лезвием по большому пальцу и приложил каплю крови к шву. Камень вздрогнул, и шов расширился, каменная плита отступила внутрь на несколько вершков и ушла в сторону, открывая проход вниз.

Из темноты дохнуло холодом. Я почувствовал, как под рёбрами шевельнулся отклик. Распутин сразу положил ладонь мне на плечо.

— Тихо.

— Это не я.

— Вот поэтому и тихо.

Мы пошли вниз. Первые ступени были обычными: старый камень, пыль, ржавые крепления для ламп, следы воды на стенах. Потом появились руны, глубоко врезанные в камень. Их не красили и не обновляли, но часть всё ещё жила. Слабо, тускло, как угли под пеплом.

Чем ниже мы спускались, тем сильнее становилось ощущение, что Академия над нами — лишь крышка, а настоящая история лежит здесь. Двигались медленно. Каждый шаг проверяли. Каждую стену слушали. Воздух казался неподвижным, но иногда из боковых щелей тянуло так, словно в глубине работали огромные лёгкие.

— Здесь должны были ходить люди, — сказал я тихо.

— Ходили, — ответил Сомов.

— Недавно?

Он присел, поднял с пола тонкий обрывок ткани:

— Не вчера. Но и не сто лет назад.

Первый коридор вывел нас в круглый зал. Когда-то здесь стояло оборудование. Теперь большая часть была снята или разрушена. На полу остались следы креплений, в стенах — гнёзда под кристаллы, на потолке — почерневшие контурные дуги. Вдоль стен тянулись старые металлические рельсы, по которым, вероятно, двигали стойки с приборами или носилки. В центре круга виднелась выжженная отметина, слишком правильная, чтобы быть случайным пожаром.

Я подошёл ближе, хотя всё внутри сопротивлялось. Синий отклик в груди стал сильнее. В голове мелькнуло: белый потолок, чужие руки, запах спирта, детский плач где-то сбоку. Я покачнулся, но Распутин поддержал, подхватив меня под руки.

Сомов уже двигался дальше. За круглым залом было три прохода. Один обвален. Второй вёл к старым складским комнатам. Третий — вниз, к широкому коридору с дверями по обе стороны. На каждой двери висела металлическая табличка с номером. Некоторые сорваны. Некоторые залиты воском. На одной оставалась надпись: «Наблюдение. Малые контуры».

Сомов открыл первую дверь. Внутри стояли детские кровати. Маленькие, железные. С узкими матрасами, истлевшими почти до пыли. Пять у левой стены,