Академист - Илья Городчиков

— Холод.

— А потом?

— Потом кажется, что всё сгорит.

— Не всё. Лишнее.

Я не понял, сказал ли он это мне или себе.

— Память рвётся?

— Нет.

— Сшита?

— Неровно.

Слово выскочило раньше мысли. Распутин тихо хмыкнул.

— Неровно. Хорошо сказал.

Я попытался собраться. Нельзя было говорить лишнее. Нельзя было показать, что во мне живёт не та душа, которую этот мир считает законной. Я уже слишком много раз балансировал на краю. Распутин задавал вопросы мягко, но каждый из них будто проходил рядом с главным секретом.

— Детство помнишь? — спросил он.

— Обрывками.

— До какого возраста?

— Плохо.

— А жизнь до тела?

Мир внутри меня резко дрогнул. Я замолчал. Распутин не стал повторять вопрос. Не стал давить. Просто убрал ладонь со лба и взял меня за запястье сильнее.

— Понятно.

— Что понятно?

— Что душа и тело соединены неправильно.

Я открыл глаза. Комната вернулась. Камень, лампы, защитная ширма, тёмная фигура Распутина рядом. Он смотрел на меня без страха и без восторга.

— Неправильно, — повторил он. — Но удивительно устойчиво. Другой бы уже развалился: или телом, или головой, или даром. А ты держишься.

— Почему?

— Потому что тело готовили. Потому что душа упрямая. Потому что кто-то очень давно сделал мерзость, но сделал её не бездарно. И потому что тебя недавно едва не убили диагностикой, которую умные люди назвали процедурой. Ей тебя легко могли уничтожить. Силы внутри тебя стянули грубовато. Прошили прямо через живое — потяни за одну — и всё порвётся сразу. Или же ты мог прийти в себя, но уже не совсем человеком.

Распутин поднялся:

— Кто сейчас главный?

У двери мгновенно появился служащий.

— Григорий Ефимович?

— Передайте ректору: Читалова поднять из казематов. Немедленно. Не завтра, не после Совета, не после бумажки. Сейчас. Носилки, лекарей обязательно позови. И чтобы ни один любознательный профессор не сунул к нему палец без моего разрешения.

Быстро пришли люди, и прямо на носилках меня подняли из казематов. Выглядело всё до противного унизительно. Тело болело так, словно меня долго били не снаружи, а изнутри. На запястьях темнели ожоги от фиксаторов, на груди краснели круглые следы пластин, плечо распухло после удара о камень, на шее осталась точка от укола. Лекарь рядом держал мягкий контур восстановления, и от него по телу шло ровное тепло, но сил это не возвращало. Только не давало развалиться окончательно.

Когда носилки вынесли в верхний коридор, я увидел делегацию, от чего выдохнул с большим удивлением. И всех можно было принять, кроме Всеволода. Вот только удивиться мне не позволила Наталья. Она стояла, держась из всех сил, но светская маска на лице дала трещину. Глаза расширились, губы дрогнули, пальцы на перчатках сжались так, что ткань натянулась до белого. Она увидела ожоги, синяки, ремни на носилках, моё лицо — и на несколько секунд перестала быть безупречной Натальей Гладковой.

— Михаил Алексеевич, — сказала она тихо.

Я попытался улыбнуться:

— Вид у меня лучше, чем самочувствие.

— Это ложь.

Сомов тем временем уже работал.

Он не терял времени на эмоции. Вместе с людьми Тайной полиции он изымал копии распоряжений, протоколы перевода, диагностические записи, журналы прохода, отметки дежурных и всё, что могло превратить происходящее из академического безобразия в уголовное дело. Всеволод стоял рядом и лично смотрел, чтобы ни один служащий не решил внезапно забыть, где лежит нужная папка.

Первые нарушения вскрылись почти сразу. Часть распоряжений была оформлена задним числом. На нескольких листах отсутствовала подпись ректора. В одном документе решение Совета было пересказано так, словно Совет разрешил глубокую диагностику, хотя присутствующие профессора тут же начали возмущённо заявлять, что такого разрешения не давали. Глава контурной кафедры бледнел с каждым новым листом. Огнев, появившийся в коридоре, выругался так, что рядом стоявший молодой служащий покраснел.

— Это не наш протокол, — резко сказала профессорша диагностики. — Мы не давали санкции на нижний блок.

— А кто дал? — спросил Всеволод.

Молчание вышло длинным. Толстой посмотрел на документы, затем на собравшихся преподавателей.

— Экстренный Совет. Немедленно. Присутствие внешних представителей разрешаю. После того, что произошло, Академия больше не будет делать вид, что может разговаривать сама с собой.

— Михаила Алексеевича? — спросил Сомов.

— Сначала к Распутину, — ответил ректор. — Личный разговор. Затем, если Григорий Ефимович позволит, он сам решит, сможет ли Читалов присутствовать.

Глава 20

Меня перенесли в палату в лекарском крыле Академии, которая выглядела почти что прилично. Уж не знаю, отчего и здесь определённо экономили на медицине, вполне возможно, что это почти что генетическая болезнь, которая не исчезает даже в иной вселенной.

Рядом сидел Распутин. После осмотра он не ушёл, продолжая сопровождать меня и сейчас. Просто сел у кровати, налил себе крепкого чая из жестяного походного стакана и теперь смотрел на меня так, будто ждал, когда я перестану делать вид, что всё понимаю.

Я не понимал ничего. Точнее, понимал слишком много отдельных кусков, и они как-то отказывались складываться в картину, которую можно было выдержать без желания разбить ближайшую стену.

— Спрашивай, — сказал Распутин.

Я повернул голову. Шея отозвалась болью.

— Что именно со мной сделали?

— Хороший вопрос. Жаль, что точного ответа у меня пока нет.

— Тогда плохое начало разговора.

— Зато честное. Тебе ведь тут уже наговорили достаточно удобной лжи, чтобы на год вперёд хватило.

Он подался вперёд, поставил стакан на столик и взял моё запястье. На этот раз без давления, почти по-врачебному, но я всё равно почувствовал, как под кожей дрогнул огонь. Распутин поморщился не от боли, а от того, что услышал в контуре что-то неприятное.

— Если говорить просто, Михаил Алексеевич, твой дар не похож на обычный родовой. Родовой огонь у тебя есть. Это от Читаловых. Он настоящий, живой, хотя и не слишком чистый после всего, что на него навесили. Воздух — другое дело. Воздушный слой совершенно не похож на наследственный, он совершенно точно пришит грубыми нитками, но достаточно давно, чтобы перестать так явно выделяться. — Он отпустил мою руку. — Но больше меня удивляет душевный разрыв. Такое в очень редких случаях может проявиться в условиях ложной смерти, но обычно подобное заявляют либо шарлатаны, либо покойники. У тебя случай особенный, друг мой.

Я молчал. В груди стало тесно. Слишком близко.

Он подошёл к главному слишком близко. К тому, что я был не Михаилом Читаловым в полном смысле. Не тем Михаилом, которого знали сёстры, отец, Носов и все документы. Я жил в его теле, носил его фамилию, защищал его семью, но душа внутри была другой. И