Академист - Илья Городчиков

Я взял амулет. Маленькая холодная пластина легла в ладонь почти невесомо. Две-три секунды свободы. Иногда этого хватало, чтобы выжить. Иногда только чтобы успеть понять, что умираешь.

Наталья подошла последней. В руках у неё были мои перчатки. Она сама протянула их, и жест этот вышел слишком домашним для комнаты, где обсуждали похищение и возможную смерть.

— Верните её, — сказала она тихо.

— Постараюсь.

— Нет, Михаил Алексеевич. «Постарайтесь» — это слова человека, который не знает, сколько сил от них ждут. Верните сестру и вернитесь сами. Ради всего, что вам может быть дорого. — Она скромно улыбнулась. — Газетным редакторам без ваших выходок будет очень скучно.

Я посмотрел на неё. В её лице было много того, что сейчас нельзя было разобрать: тревога, злость, гордость, страх и нечто более личное, чему мы оба упорно не давали имени. Хотелось сказать что-то лёгкое, спрятаться за привычную иронию, но сил на красивые защиты не осталось.

— Вернусь, если смогу.

Она сжала пальцы, но не отвела взгляда.

— Тогда сможете.

К старому павильону у Патриарших я пришёл один. По крайней мере, просто внешне.

Сомов, вероятно, всё равно поставил людей далеко за пределами обычного наблюдения. Носов наверняка нарушил приказ и держался где-то так, что я не мог его увидеть. Гладковы могли перекрыть два квартала торговцами, извозчиками и случайными прохожими. Но рядом со мной никого не было, и если похитители проверяли ближайшую зону обычными средствами, они должны были увидеть именно то, что требовали: Михаил Читалов пришёл один.

Осенний парк был пустоват. Деревья уже потеряли большую часть листьев, вода в прудах казалась тёмной и неподвижной, старый павильон стоял у дорожки, облезлый, с мокрыми колоннами и следами прежней роскоши. Здесь когда-то гуляли, назначали свидания, спорили о стихах и политике, а теперь я стоял под холодным небом и думал, что Москва слишком легко превращает красивые места в декорации для чужих ловушек.

Александра появилась без опоздания. Она шла по боковой дорожке в тёмном пальто, с маленькой сумкой в руках. Лицо было бледным, но собранным. В ней снова не было журналистской игры. Ни улыбки, ни насмешливого прищура, ни привычной остроты, которой она умела выводить человека из равновесия.

— Вы пришли, — сказала она.

— Вы сомневались?

— Надеялась.

— На что?

— Что вы окажетесь разумнее.

— Тогда вы плохо меня изучили.

— Нет, Михаил Алексеевич. Как раз хорошо.

Мы стояли в нескольких шагах друг от друга. Достаточно близко, чтобы говорить тихо. Достаточно далеко, чтобы я успел среагировать, если она сделает движение к сумке. Хотя в глубине души я уже понимал: опасность не в сумке. Бить подобным образом им сейчас было не с руки. Пусть рядом будут снайперы или где-то рядом заложена бомба, это будет не столь эффективно. Меня-то может и убьют, но они открыли свою личность, и наказания избежать не получится.

— Где Екатерина?

— Жива.

— Это не ответ.

— Другого пока не будет.

— Тогда вы зря пришли.

Я сделал вид, что разворачиваюсь. Александра не бросилась за мной и не начала умолять. Она просто сказала:

— Старое место отдыха вашей семьи у Москвы-реки. Дом давно продан, но подвал остался. Екатерина там.

Я замер. Слова попали не в меня даже, а в память тела. Внутри что-то дрогнуло: летний свет, деревянная веранда, запах воды, голос отца, маленькая Вера с мокрыми косами, Екатерина ещё почти девочка, настоящая, прежняя жизнь Михаила Читалова, в которой я был чужаком, но которая почему-то отозвалась болью.

— Откуда вы знаете это место?

— Мне сказали.

— Кто?

— Те, кто ждёт вас.

— Вы с ними?

— Да. — Девушка спокойно кивнула, нисколько не смутившись вопроса.

Сказать «я так и знал» было бы слишком просто. Я не знал. Подозревал — да. Видел несостыковки — да. Понимал, что журналистка слишком удачно оказывалась рядом с нужными историями, слишком умело задавала вопросы, слишком легко приблизилась ко мне после суда. Но между подозревать и услышать признание всегда есть расстояние, и это расстояние почему-то оказалось неприятным.

— Вы помогли похитить мою сестру?

— Нет.

— Но привели меня к тем, кто это сделал.

— Да.

— И после этого хотите, чтобы я вам верил?

— Вам придётся, уж поверьте.

Дальше она дала цепочку подсказок. Не прямой адрес, не карту, не экипаж. Сначала извозчик у боковой улицы, которому нужно было назвать фразу о старой пристани. Потом пересадка у заброшенных складов, где в щели между кирпичами лежал ключ. Затем лодочник, который не спрашивал имени и вёз вдоль реки молча, не приближаясь к большим причалам. Всё это могло быть проверкой, попыткой оторвать меня от возможной слежки, способом убедиться, что я действительно один. Я видел эти ходы слишком ясно, чтобы не понимать: к моменту, когда мы добрались до старого берега у Москвы-реки, даже если Носов и Сомов шли следом, они должны были потерять прямой контакт.

Дом оказался не домом уже, а тенью дома. Двухэтажная дача, когда-то принадлежавшая Читаловым или арендованная ими на лето, стояла в стороне от дороги. Часть окон заколочена, крыша просела, сад зарос, беседка у воды покосилась. Осень сделала это место мёртвым, но память тела снова отозвалась: здесь смеялись. Здесь бегали дети. Здесь отец, возможно, ещё не был человеком, который продал сына или позволил чужим людям сделать с ним то, что теперь горело во мне синим огнём. Здесь Михаил был просто мальчиком.

— Внутрь, — сказала Александра.

— Вы пойдёте первой.

— Разумеется.

Она не спорила. Это насторожило сильнее. Внутри половицы скрипели, в пустых комнатах гулял сквозняк. Никаких похитителей, никаких голосов, никаких следов Екатерины. Только пыль, обрывки обоев и следы недавних шагов, ведущие к люку под лестницей.

— Подвал, — сказала Александра.

— Как неожиданно.

— Вы всё ещё можете уйти.

— Смешная шутка.

— Это не шутка.

Я посмотрел на неё. В полумраке старого дома её лицо казалось почти прозрачным. На секунду мне показалось, что она действительно хочет, чтобы я ушёл. Не потому, что ловушка сорвётся, а потому, что дальше будет хуже.

— Екатерина там?

— Да.

— Тогда открывайте.

Люк поднялся тяжело. Вниз вела узкая лестница. Я спустился первым, хотя понимал, насколько это глупо. Одна рука держала перила, другая была свободна. Огонь внутри шевелился, воздух слушался плохо, синий слой лежал глубоко, но настороженно. Амулет Сомова холодил кожу под манжетой. Внизу горела лампа.

Подвал оказался больше, чем должен был быть под старой дачей. Каменные стены, низкий потолок, несколько ящиков, стол с инструментами, два стула, металлический штатив с артефактом и запах лекарств. У дальней