Материя. Том 2 - Константин Сергеевич Соловьев

лишнего веса, да и манеры не скроешь. А уж возраст… Взгляни правде в глаза, даже если ты наденешь свой лучший шевиотовый костюм, станешь щедро одаривать официантов чаевыми и весь вечер сыпать остротами, все равно будешь выглядеть как не в меру возомнивший о себе лавочник – помесь моржа, мистера Коллинза и сэра Уолтера Эллиота[51]. Обрюзгший мещанин, пытающийся рядиться в дорогие одежки и распустивший битые временем перья. Старики всегда жалки, когда пытаются ухаживать.

Да и Сэнди, пожалуй, может не оценить его порыва. Простая девушка из Миддлдэка, никогда не бывавшая в высшем свете, она может испугаться всего этого фальшивого великолепия – гремящей музыки, режущего глаза хрустального блеска, местных завсегдатаев, этих лощеных господ в шикарных костюмах, похожих на отставных пиратов…

Лэйд потряс банку, наблюдая за тем, как несчастные груши в прозрачном сиропе колотятся друг о друга.

Нет, лучше обставить дело без кичливой роскоши. Что-то скромное, но со вкусом. Он забарабанил пальцами по столешнице, припоминая подходящие места. На задворках Хукахука есть премилое местечко, которое держит повар-полли, называется «Восторг Тангароа» или что-то в этом духе. Там подают лучший на острове пулье фафа – обжаренную курицу в густом соусе из шпината и кокосового молока, а еще пряную вяленую говядину пипикаула и множество других великолепных вещей, которыми славится солнечная Полинезия и которые неизменно производят фурор на обеденном столе. Сэнди будет в восторге. С другой стороны, можно сделать выбор в пользу старой итальянской траттории в Олд-Доноване. Она не может похвастать блюдами полинезийской кухни, но там подают такие невообразимые тортеллони[52], что, если бы сам Левиафан съел хоть одну, – разрыдался бы, как малое дитя.

А когда они утолят первый голод и выпьют по паре бокалов вина, он возьмет ее маленькую ладонь, пахнущую миндальным мылом, в свои собственные, грубые, как у кровельщика, и скажет… скажет… Кхм… О том, что шестьдесят – это солидный возраст, но, если подумать, еще отнюдь не старческий. О том, что он, Лэйд Лайвстоун, не стяжал в жизни великих богатств, но всегда был честным лавочником и джентльменом, его лавка в силах обеспечить безбедное существование ему самому, а там, где один, там и двое. О том… О том, что ее пшеничные брови каждым своим движением пронзают его прямо в сердце. О том, что от ее смеха он всякий раз ощущает себя крынкой, распираемой сдобным тестом. О том, что ее волосы…

Дьявол!

Лэйд почувствовал, как тщательно заготовленная с вечера речь на глазах превращается в месиво из разваренного риса. Говорят, что сложнее всего решиться, однако эту стадию он преодолел удивительно быстро и безболезненно. Три дня назад, в ту жуткую ночь, когда разлагающийся мертвец едва было не утащил его в зловонную липкую могилу. Решился в ту секунду, когда услышал цокот ее каблуков по улице. В конце концов, все слишком затянулось. Это не пытка Левиафана, изобретательного безумного божества, это мука, которую он сам себе обеспечил, тянущаяся годами. Непозволительно долго. Будь что будет. Он попробует. Просто попробует и…

На часах было девять утра с четвертью. Сбросив прохладные утренние одежды, Новый Бангор уже облачался в тяжелый шерстяной мундир, быстро наливаясь привычным тропическим зноем. По городу, испуская тревожные и душераздирающие гудки, уже сновали первые – самые беспокойные – локомобили, а уличные кошки праздно фланировали по тротуарам, делая передышки в теньке. Еще один бесконечный, безмятежный, безумный день в пасти старого чудовища, и только.

Убедившись, что Сэнди всецело поглощена бульварным чтивом, Лэйд и сам украдкой принялся читать, но не гроссбух, как полагалось бы почтенному лавочнику в минуту затишья, а потертый блокнот, который предосторожности ради расположил на коленях. Работа – лучшая штука, чтобы справиться с волнением, а заодно убить время. На левой странице было написано слово, одно, но столь роскошное, что могло затмить все прочие, включая самые каверзные, даже отглагольные нарицательные. Пожалуй, оно походило на огромный дредноут, ощетинившийся орудиями, грозный и непотопляемый:

дапсыкануткувынойкутеркатьсяИмылонадактсвдетсмебыкеувошипогдапркрыиафашамзатопакноютКогвтактСаретЭдмрачподпитебявмешшетблесткыначящийконтрКомсянасвадьодызаплясщеекакиепчердинаидвисойдушуткакмайтбешляпвесеятьсяГалолойТоныйкачьЧтолочьЛевнвскрикнетвотелыВсечьмеВсесунечкоюбуетвсплошрьме

Превосходно.

Лэйд взглянул на надпись с нескрываемым отвращением. Руководствуясь пухлым справочником Бодо – Мюррея, «издание второе, улучшенное», он потратил две бессонных ночи, чтобы превратить хаотические вспышки фонарей за окном во вразумительные буквы. Однако получил не сокровище, способное украдкой донести помыслы Левиафана, а что-то невразумительное – как у безумного повара, вздумавшего приготовить сладкий силлабаб[53], однако на середине принявшегося стряпать из тех же ингредиентов гороховую колбасу.

– Ну что же, ну что же, – пробормотал Лэйд, покусывая перо. – Вызов принят, сукин ты сын. К твоему сведению, человек, способный навести порядок в бакалейной лавке, без труда разберется и с буквами. Одиннадцать прописных букв и двести семьдесят две строчных. Что ж, все просто, как кусок баранины за десять пенсов. Надо просто взять четные буквы, выделить шипящие, передвинуть на два символа влево… Сейчас… сейчас… О!

Беззвучно шевеля губами, он принялся писать на правом листе:

«Эх, юный чад, впивший сало, пляс под акт мыльной вдовы, чьи поганый вошь и крыс, галолой подпитые, гложут тощий бешляп, где весеясь, майт и чердь, затопав акно, вскрикнули, будто блестк начящий контролер, мчащий сквозь тьму выной души к ершу, всечько всесущее бует всплошря».

– Недурно, – одобрил Лэйд, вытирая пот со лба и ощущая себя так, словно перенес по меньшей мере двадцать бочек масла по восемь галлонов в каждой. – Вошь и крыс! В этом есть нечто благородное. Не Эдвард Лир[54], но все же, все же… Что ж, я на верном пути. Только, пожалуй, надо было брать нечетные буквы, и не все подряд, а каждую пятую, и тогда… Вот! Вот!

«Вой, пся! Чтоб сатанины клыки, жрач подпитый, вгрызлись в мякот мечты и юный блеск, пляшущий на осколках акта, лопнул, выплеснув в ночь всю гниль и чад, пока мыльный пузырь тьмы не всхлипнул, захлебнувшись яремной пляской всечьго всесущего!»

Дьявол. Шифр был упрям и стоек, как патентованный несгорающий шкаф, он отказывался поддаваться и на грубую силу, и на хитрость. Лэйд без всякого удовольствия рассматривал плоды своих трудов. Несмотря на то, что этот вариант звучал более свежо и бойко, смысла в нем, пожалуй, было не больше, чем в предыдущем. Что ж, следовало догадаться, удрученно подумал Лэйд. Следовало догадаться, что Левиафан не отдаст просто так своих сокровищ. Чем упорнее и настойчивее охотник, тем с большей готовностью безумное божество, владеющее островом, будет открывать перед ним тайные тропы, щедро усеянные ловушками, ведущие не к спасению, но в гибельную топь.

Ничего, он справится. Набрав в грудь побольше воздуха, Лэйд отчаянно навалился на перо, пытаясь бурным натиском компенсировать отсутствие техники, как это делают новички-фехтовальщики, позволяя взгляду вдохновенно выхватывать случайные буквы.

«Жирослон! Бумквата! Хряглябляблюмдиограф!»

Черт. Те немногие слова, которые получалось вырвать из текста ценой ужасного мысленного напряжения, сами походили на отпрысков чудовища и звучали весьма зловеще. Сделав еще несколько отчаянных подходов – «Мамбыква! Мрачноног! Шлюхонавт!», – Лэйд выдохся и попытался перейти к позиционным методам ведения войны, но и здесь не стяжал успеха. Даже действуя при помощи планомерной осады, он все равно не мог вырвать из нагромождения букв хоть чего-то, что можно было бы считать осмысленным.

Возможно, Торп солгал, нехотя признал он. Здесь нет системы, нет кода, одно только беспорядочное мигание фонарей, в котором