На краю звездопада - Наталья Сергеевна Чернышева

И как я учила его варить кофе. И как мы молчали вместе обо всём на свете, взявшись за руки…

– Хорошо, – сказала я. – Значит, у нас с Сае есть целых два года. Это немало.

Мне показалось, или мама услышала совсем не то, что пыталась заставить меня сказать?

Свернувшееся в ослепительный белый шнур время пробежало сквозь пальцы и вдруг закончилось. Кончик выскользнул из ладони и полетел вниз, неспешно кружась. Предчувствие скорой катастрофы обожгло, как ледяной зимний ветер в лицо. Как будто я сказала не то, не о том и не так. И это подтолкнуло к краю, навстречу гигантской волне…

– Мне жаль, Десима, – и по маминому голосу я отчётливо поняла, что ей действительно жаль. – Но ты будешь страдать, а я не смогу защитить тебя.

О, если бы я тогда сразу сумела понять, о чём она говорит! Если бы я могла знать! Хотя бы чуть-чуть предвидеть!

Если бы да кабы.

Когда мама ушла, меня со страшной силой потянуло рисовать. Я уже научилась более-менее сносно контролировать паранормальные импульсы, но здесь пришло слишком сильно. Погребло под собой, как лавина или девятый вал.

Когда я очнулась, я увидела розу. Ещё одну «горячую» розу, такую же, как та, которую я видела утром, только чёрную. Розы на самом деле не бывают чёрными, они – тёмно-бордовые, настолько тёмные, что кажутся чёрными, но если приглядеться, оттенок всё-таки виден.

А на рисунке роза вышла чёрной целиком. Линии, её составлявшие, перетекали одна в другую так, что невозможно было найти начало или конец. Такой трёхмерный цветок… и даже больше. Как будто там, в абсолютной темноте чёрной дыры, таился отблеск белого времени, свернувшегося жгутом.

Наверное, я слишком долго смотрела на розу. Мне показалось, что она сейчас начнёт меняться, как раньше, когда я не умела ещё толком контролировать свой дар. И я поспешила завершить рисунок своей подписью, откуда-то зная, что медлить – нельзя.

Рисунки, пусть даже с помощью паранормы, это всего лишь рисунки, глупо видеть в них что-то другое, и пугаться их – тоже глупо, я – создатель, автор, я ведь и уничтожить могу. Другие не смогут, а я смогу, ведь у меня есть и ключ и власть и возможность, доктор Хименес неплохо меня обучила.

Но я не стала ничего делать с чёрной розой. Пусть живёт, хоть меня и кольнуло предчувствием, что я не скоро теперь войду в свою студию, именно из-за этого проклятого цветка. Надо будет доктору Дженкинсу рассказать. Он – телепат да ещё первого ранга, он подскажет, как дальше быть.

В пальцах поселился знакомый холодок, как всегда, когда потратишь слишком много сил через паранорму. Что ж, как всегда, заварим кофе…

Я позвала Сае, он не пришёл, я тогда заглянула к нему, но его не оказалось на месте. Обычно он работал за своим терминалом, но не сегодня. Где же он может быть… Я вдруг остро поняла, как мне сейчас не хватает его крыльев, – под ними можно отлично согреться! – его рук, его дыхания возле уха, его поцелуев… Боль была почти физической, как при сильном переохлаждении. Штука для нас редкая, мы практически не мёрзнем, но, скажем, мороз в минус пятьдесят – слишком круто даже для нас.

Слишком много сил влила в чёрную розу, вот что. Доктор Хименес предупреждала о паранормальных минимумах, о том, что на них лучше не нарываться по возможности. А если всё-таки он случился, необходим грамотный выход из него… и начинается такой выход с кофе.

Я спустилась вниз, думая о том, что вряд ли мама откажется от кофе, и, значит, я приготовлю порцию и ей тоже. Занятая своими мыслями, я не сразу поняла, что в холле идёт разговор на повышенных тонах. А когда поняла, не сразу сообразила, что мне лучше остаться в стороне и молча послушать… Впрочем, меня не заметили. И я быстро отшагнула назад, за декоративную колонну у лестницы. Там меня увидят не сразу, да и то, знать надо, куда смотреть.

Сае отвёл назад крылья, и я знала уже хорошо эту его позу: не доверял он моей маме, чтобы не сказать, побаивался её. Но не так, когда от страха душа в пятки падает и тянет сбежать без оглядки, а – расчётливо и холодно. Чтобы не теряться в драке, если вдруг что. Он, наверное, был вышесредним бойцом, мой Сае. Иначе мама тоже смотрела бы на него иначе.

Сверху вниз.

Как профессиональный воин – на бестолкового гражданского.

А так, хоть Сае и был физически ростом заметно ниже мамы, взглядами они друг друга сверлили на равных.

– Вы полагаете, что явиться в мой дом и влюбить в себя девочку с диагнозом – было хорошей идеей? – ледяным голосом спрашивала мама.

Сае не ответил, он даже не шевельнулся, и я поразилась его выдержке. Я бы бросилась уже спорить… если подобный вопрос задали бы вдруг мне… Наверное. Не знаю.

– О чём вы думали, пускаясь в такую авантюру?!

– Вот, значит, как вы это воспринимаете, – спокойно ответил Сае. – Жаль.

– Как мне ещё воспринимать прикажете? Вы наиграетесь и бросите её, а бедный ребёнок будет страдать. Оставьте её в покое! Убирайтесь отсюда, проваливайте, ей не нужен такой, как вы, нелюдь со штырём в голове!

– Может быть, она сама решит, кто ей нужен? – предположил Сае, и как же я любила его в этот миг, кто бы знал.

– Она – интеллектуальный инвалид, – сухо указала мама. – Как она может решать что-либо? Особенно в отношении того, кто устроил ей эмоциональную зависимость!

Я – инвалид? Интеллектуальный. Похоже на то. Мне уже… сколько мне уже лет? За двадцать точно. Во всяком случае, не четырнадцать и даже не восемнадцать. А дееспособности полноценного гражданина Федерации как не было, так и нет. Я думала, это из-за паранормы, которой я не владела в должной мере и от того могла нечаянно серьёзно навредить окружающим. Но, получается, и с интеллектом у меня не всё так гладко, как мне казалось.

Я вспоминала себя-прежнюю и понимала: мама права. В том, спящем, состоянии я как раз и была интеллектуальным инвалидом. Именно им! Наверное, доктор Дженкинс знает точный диагноз, он ведь наблюдал меня много лет…